Ахуена
Гравитация взаимного безумия
Сквозь узкие бронированные жалюзи модульного блока Проксимы-Прайм пробивались первые бледные полосы чужого рассвета. Небо снаружи, ещё вчера иссечённое плазменными разломами, теперь медленно наливалось мягким перламутровым светом. Буря утихла. Гравитационные колодцы спали, скованные расчётами Джона и силой искры мироходца.
Джон проснулся первым.
Он даже не понял, в какую именно секунду вынырнул из дремоты: сознание включилось плавно, без привычной панической вспышки адреналина. В комнате было прохладно, пахло антисептиком и свежим озоном, но под тяжёлым серым одеялом сохранялся островок абсолютного, нерушимого тепла.
Джон лежал на боку, подперев щеку согнутой ладонью, и не смел пошевелиться, боясь спугнуть наваждение.
Лололошка спал прямо перед ним.
Мироходец свернулся калачиком, подтянув колени почти к груди, и безмятежно уткнулся носом в край подушки. Без своего привычного клетчатого шарфа, без боевой настороженности и вечно виноватого выражения лица он казался пугающе хрупким. Тёмные взлохмаченные пряди разметались по ткани, скрывая лоб, длинные ресницы подрагивали в такт спокойным сновидениям, а чуть припухшие губы были приоткрыты, выпуская тихое, ровное дыхание.
Джон затаил дыхание. В груди у великого учёного, привыкшего препарировать законы мироздания на сухие формулы, болезненно и сладко щемило.
*«Красотка...»* – пронеслась в голове непрошеная, ошеломляюще простая мысль, от которой у Харриса перехватило дыхание.
Как вообще в одной биологической оболочке могло уместиться столько совершенства? В этих чётко очерченных скулах, в крошечной родинке возле ключицы, в изгибе бледной шеи, ещё хранящей след от вчерашней регенерационной повязки... Лололошка был безупречен. Идеальный. Единственный во всех бесконечных слоях мультивселенной, рядом с кем великий гений Джон Дейви Харрис чувствовал себя не творцом реальности, а жалким, беспомощным рабом.
С каждым божьим днём это чувство не просто росло — оно мутировало, пожирая рассудок учёного, превращаясь в чистейшее, неизлечимое безумие. Джон влюблялся в него снова и снова: когда Лололошка упрямо хмурил брови, когда смущённо улыбался в кружку чая, когда бросался под удары чудовищ, не думая о себе. Это была гравитация чудовищной силы, против которой у науки не существовало щитов.
Внезапно ресницы мироходца дрогнули. Лололошка тяжело вздохнул, медленно приоткрыл сонные, подёрнутые утренней дымкой глаза и сфокусировал взгляд на лице напротив.
Несколько секунд парень непонимающе моргал, пытаясь осознать, где находится. А затем, обнаружив прямо перед собой неприкрытый, горячечный взгляд Джона, мироходец вздрогнул.
– Джон?.. – хриплым спросонья голосом позвал Лололошка, неловко натягивая одеяло до подбородка. – Что такое?.. Что-то случилось?
Джон замер, пойманный с поличным.
Великий манипулятор, способный переговорить древнейших владык пространства, внезапно почувствовал, как к его бледным щекам предательской волной приливает жар.
– Да... ничего, – торопливо, чересчур небрежно бросил Харрис, отводя взгляд к серой металлической стене. – Просто посмотрел на тебя. Оценивал динамику восстановления кожных покровов. Чистая диагностика.
Кончики его ушей позорно запылали алым.
Память услужливо подкинула воспоминания о прошедшей ночи. Джон до мелочей помнил, как дождался, пока дыхание мироходца станет глубоким и мерным. Помнил, как медленно наклонялся к спящему телу, сгорая от стыда и желания. Как касался горячими губами пульсирующей жилки на беззащитной шее парня, вдыхая его запах, как невесомо, украдкой целовал его приоткрытые, сухие губы, боясь разбудить и одновременно сходя с ума от осознания, что Лололошка ничего об этом не знает. И никогда не должен узнать.
Лололошка лишь растерянно моргнул, глядя на пунцовые скулы учёного:
*«Он покраснел?.. Джон? Великий Дейви смущается от того, что посмотрел на меня?»* – Сердце мироходца гулко ударилось о рёбра. Волна запретной, щемящей нежности затопила сознание, но парень привычно загнал её в самую глубь души. Нельзя. Джон просто устал. Джон просто странный гений с перегруженными синапсами.
Харрис шумно прочистил горло, сбрасывая наваждение и возвращая себе маску деловитой строгости:
– Есть будешь, Лолик?
Лололошка зевнул, прикрывая рот ладонью, и лениво качнул головой на подушке:
– Нет, спасибо... Не хочется совсем. Тело ещё какое-то тяжёлое.
– Что значит «не хочется»?! – Голос Джона мгновенно приобрёл знакомые командные нотки, но в них сквозила такая отчаянная, болезненная забота, что рассердиться на него было невозможно. Учёный приподнялся на локте, нависая над парнем. – Твоя искра сожгла три четверти гликогена! Твои миоциты голодают! Тебе надо есть, мой маленький Лолик... И это не рекомендация, это прямое медицинское предписание!
Не давая мироходцу вставить ни слова, Джон вдруг подался вперёд и нежно, с благоговейным трепетом прижался губами ко лбу Лололошки, прямо между взъерошенными тёмными прядями.
Поцелуй длился всего секунду — тёплый, сухой, почти невесомый, но по телу мироходца словно пропустили электрический заряд в тысячу вольт. Воздух застрял в лёгких. Лололошка остолбенел, уставившись на Джона круглыми, ошарашенными глазами. Внутри всё вспыхнуло сверхновой: губы горели, щёки пылали так, будто его окунули в лавовое озеро.
– Эм... – выдавил из себя мироходец, судорожно сглатывая ком в горле и не зная, куда деть взгляд. – Ладно... Хорошо. Я пойду есть.
Джон удовлетворённо усмехнулся, хотя в глубине его зрачков плясало то же пьяное пламя растерянности от собственной смелости.
– Вот и умница, – мурлыкнул Харрис, откидывая одеяло. – Живо в душ и на пищеблок. Я лично прослежу, чтобы местные повара не накормили тебя синтетическим мусором.
***
День на форпосте пролетел в монотонной суете.
Джон ни на шаг не отпускал Лололошку от себя. Когда местная девушка-инженер робко подошла к мироходцу, чтобы поблагодарить за спасение нижнего жилого сектора, и нерешительно протянула ему плетёный амулет на удачу, Харрис возник из воздуха за её спиной, как разъярённый демон. Смерив бедняжку таким леденящим, смертоносным взглядом, будто она держала в руках заряд антиматерии, учёный демонстративно вырвал амулет, швырнул его в анализатор отходов со словами «потенциально токсичный биологический мусор» и уволок Лололошку за локоть проверять стабильность пространственных якорей.
Лололошка лишь тихо вздыхал, пряча улыбку в воротник. Эта безумная, собственническая ревность Джона одновременно пугала и грела душу невыносимым, запретным счастьем.
К ночи они снова вернулись в свой модуль. Завтра утром портал должен был вернуть их обратно в карманное измерение — к ворчанию Дилана, чаю Окетры и всевидящему оку Джодаха. Но сегодня этот крошечный серый модуль всё ещё принадлежал только им двоим.
Лололошка сидел на краю широкой кровати, поджав босые ноги. На нём была свободная серая футболка и короткие домашние шорты, открывающие длинные, исчерченные тонкими полосами старых шрамов ноги. Парень держал в руках портативный коммуникатор, лениво листая технические сводки сектора и делая вид, что полностью погружён в текст.
На самом деле он не понимал ни единой строчки.
Потому что Джон сидел напротив, на другом краю матраса, прислонившись спиной к стене, и... смотрел.
Учёный не читал, не копался в своих чертежах, не язвил. Он просто не отрывал глаз от мироходца. В полумраке комнаты, залитой янтарным светом настенной панели, взгляд Джона был тяжёлым, густым и до краёв наполненным таким всепоглощающим, благоговейным обожанием, что воздух вокруг них казался наэлектризованным до предела. Харрис скользил взглядом по тонким щиколоткам парня, по линии его бёдер, по ключицам, выглядывавшим из широкого ворота футболки. В этом взгляде не осталось ни капли научного цинизма — только обнажённая, голодная, готовая сорваться с цепи страсть.
Лололошка нервно сглотнул, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Пальцы на сенсорном экране мелко подрагивали. Тишина звенела в ушах набатом.
– Джон?.. – тихо, с замиранием сердца позвал он, не поднимая глаз от экрана. – Ты чего так смотришь?..
Харрис не ответил.
Он плавно, бесшумно, с грацией сытого хищника подался вперёд. Прежде чем Лололошка успел среагировать, длинные пальцы Джона мягко, но властно перехватили коммуникатор и отбросили его на столик у стены. Металл тихо звякнул о пластик.
– Джон? – растерянно выдохнул парень, вскинув глаза.
Но договорить ему не дали.
Джон схватил его за талию и одним сильным, уверенным рывком притянул к себе, пересаживая Лололошку прямо к себе на колени.
Мироходец судорожно ахнул, вцепившись пальцами в плечи учёного, чтобы удержать равновесие. Их лица оказались в считанных миллиметрах друг от друга. Лололошка чувствовал бешеное, неровное биение сердца Джона, видел расширенные, почти чёрные зрачки за стёклами оранжевых очков, ощущал обжигающий жар его кожи. Это было настолько неожиданно, настолько выходило за рамки всего, что между ними происходило, что разум парня просто отключился.
– Ты слишком много думаешь, Лолик, – сорванным, низким шёпотом произнёс Джон.
И накрыл его губы своими.
Это не было похоже на тот робкий, украденный поцелуй в темноте.
Джон целовал его жадно, глубоко, с отчаянной, накопленной за месяцы муки страстью. Его рука зарылась в тёмные волосы мироходца на затылке, сжимая их и запрокидывая голову парня назад, открывая шею. Джон властно раздвинул губы Лололошки своими, вторгаясь языком внутрь, сплетаясь с ним в горячем, тягучем, сводящем с ума танце.
Лололошка задохнулся от шока.
В голове взорвался ослепительный белый шум. Вся его железная выдержка, все клятвы молчать и скрывать свою любовь до конца дней рассыпались в прах за доли секунды. Вкус Джона — горький кофе, мята и чистый огонь — заполнил его целиком. Стоило горячему языку учёного коснуться его собственного, как из груди мироходца вырвался сдавленный, беспомощный стон.
Лололошка не оттолкнул его. Напротив: его пальцы судорожно вжались в ткань водолазки Джона на спине, подтягивая учёного ещё ближе. Он ответил на поцелуй — неумело, робко, но с такой искренней, долго сдерживаемой отдачей, что Джон в его руках глухо, хрипло зарычал от наслаждения.
– Господи, Лолик... – выдохнул Харрис, оторвавшись от его губ всего на мгновение, чтобы жадно глотнуть воздуха. В глазах учёного плескалось чистое безумие. – Ты даже не представляешь... Ты понятия не имеешь, как долго я сходил по тебе с ума.
Не давая мироходцу опомниться, Джон потянул край его серой футболки вверх.
– Джон, подожди... стой... – прерывисто шептал Лололошка, дрожа всем телом от накатившей волны жара, но в его шёпоте не было сопротивления — только мольба и оглушительное неверие в происходящее.
– Не остановлюсь, – с рычащей нежностью отрезал Джон, сдёргивая футболку через голову парня и отбрасывая её на пол. – Хватит. Я больше ни секунды не смогу притворяться.
Губы Джона опустились на обнажённое плечо Лололошки.
Учёный покрывал его кожу быстрыми, горячими поцелуями, спускаясь к ключицам, к изгибу бледной шеи. Внезапно он слегка прикусил зубами чувствительную кожу у основания горла, а затем жадно втянул её в рот, оставляя яркий, тёмно-багровый след.
Лололошка выгнулся на его коленях, сдавленно вскрикнув от смеси острой боли и обжигающего удовольствия:
– Ах... Джон!..
– Мой, – прошептал Харрис прямо в его пульсирующую вену, оставляя рядом ещё одну метку — жадную, собственническую, глубокую. – Слышишь меня? Только мой. Никаких богов. Никаких миров. Я выжгу своё имя на каждом миллиметре твоей кожи.
Руки Джона, обычно такие точные и холодные, дрожали, скользя по рёбрам мироходца, по его плоскому животу. Пальцы учёного подцепили резинку шорт, стягивая их вниз вместе с бельём, безжалостно обнажая парня перед тусклым светом ламп.
Через минуту на них обоих не осталось одежды.
Джон бережно, но властно уложил обнажённого, тяжело дышащего Лололошку на спину, на прохладные простыни, и навис сверху, накрывая его своим телом. Кожа к коже. Сухой жар учёного обжёг мироходца, выбивая из лёгких остатки воздуха. Лололошка лежал под ним, растрёпанный, с горящими алым щеками, искусанными в кровь губами и тёмными засосами на шее и груди, глядя снизу вверх с такой немой, безграничной преданностью, что у Джона защипало в глазах.
– Лолик... – хрипло выдохнул Харрис, касаясь тыльной стороной ладони его пылающей щеки. В его голосе вдруг прорезалась пугающая уязвимость. – Если ты скажешь «нет»... я остановлюсь. Прямо сейчас. Клянусь тебе. Скажи только слово.
Лололошка посмотрел прямо в его тёмные, лихорадочно блестящие глаза.
Все сомнения исчезли. Весь мир за пределами этой комнаты перестал существовать. Мироходец медленно поднял здоровую руку, обвил шею Джона и притянул его лицо к себе, едва слышно прошептав прямо в его приоткрытые губы:
– Не останавливайся. Пожалуйста, Джон...
Эта мольба сорвала последний предохранитель.
Джон целовал его снова и снова, не давая опомниться, заглушая поцелуями рваные вдохи и тихие стоны. Он действовал бережно, с маниакальным контролем хирурга и сокрушительной страстью влюблённого безумца. Он подготовил его терпеливо, не жалея времени и ласки, щедро смазывая тело заживляющим медицинским гелем, целуя каждый шрам, каждую родинку, заставляя Лололошку плавиться в его руках, выгибаться навстречу и судорожно сжимать пальцы на простынях.
А когда Джон вошёл в него — медленно, давая привыкнуть к заполняющему, невыносимому жару, — Лололошка зажмурился, закусив губу до крови, и тихо, хрипло вскрикнул от распирающего чувства невероятной полноты.
– Тише, солнце моё... тише, – шептал Джон, осыпая поцелуями его мокрые от слёз ресницы, виски, щёки, двигаясь с мучительной, бесконечной нежностью. – Смотри на меня, Лолик. Не закрывай глаза. Смотри только на меня...
И Лололошка смотрел.
Сквозь пелену слёз и застилающего разум удовольствия он видел искажённое экстазом, прекрасное лицо Джона. Видел, как падают на лоб тёмные пряди учёного, как блестят его глаза. Каждое движение Харриса отзывалось внутри глубокими, сладкими толчками, от которых сводило бёдра. Джон любил его — отчаянно, глубоко, выбивая из мироходца сдавленные, прерывистые стоны, бережно придерживая за талию и не позволяя недавней травме плеча напомнить о себе. Это была чистая, всепоглощающая близость, в которой больше не существовало тайн.
Когда кульминация накрыла их обоих ослепительной белой вспышкой, Лололошка сорвался на громкий, надломленный стон, намертво вцепившись ногтями в плечи Джона. Харрис глухо вскрикнул ему в шею, содрогаясь всем телом, изливаясь внутри и намертво прижимая мироходца к себе, словно пытаясь срастись с ним навсегда.
***
Прошло несколько часов.
Глубокая ночь окончательно укутала форпост. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь мерным шелестом вентиляции.