← Назад к обзору

Ангел и смерть

Золоченая клетка и чернильный росчерк

Дом Мойши Эдельмана в Бирмингеме всегда казался Анне крепостью, пахнущей воском свечей, старой бумагой и надежностью. Но сегодня этот запах был отравлен густым, едким дымом сигар Алфи Соломонса. Гость сидел в гостиной, закинув ногу на ногу, и его присутствие здесь выглядело так же естественно, как если бы в синагогу завели медведя.

Анна стояла у окна, прижимая ладони к холодному стеклу. На ней было платье из тонкого серого шелка, закрытое до самого подбородка, но она всё равно чувствовала себя обнаженной под этим тяжелым, оценивающим взглядом. Она знала, что за закрытыми дверями кабинета её дядя только что подписал бумаги, которые фактически передавали её из рук в руки, как редкий бриллиант с дефектом.

– Ты всё стоишь, – раздался хриплый голос Алфи. – Всё смотришь на свой садик, Анна. Думаешь, в Лондоне цветов нет? У меня там целая оранжерея... Ну, если считать плесень на стенах винокурни за экзотическую флору.

Анна медленно обернулась. Её карие глаза, подернутые дымкой печали, встретились с его насмешливым взором.

– Я смотрю не на сад, мистер Соломонс, – тихо ответила она. – Я смотрю на то, как исчезает моя жизнь.

Алфи фыркнул, вытряхивая пепел прямо на дорогой персидский ковер.

– Жизнь не исчезает, она просто меняет юридический адрес. Твой дядя, да благословит Господь его предприимчивость, задолжал мне столько, что если бы я решил забрать долг камнями, Бирмингем остался бы без ювелирных лавок на ближайшие сто лет.

Анна почувствовала, как к горлу подкатил ком. Дядя Мойша никогда не говорил о долгах. Он говорил о «стратегическом союзе», о «безопасности общины», о «защите от итальянцев». Но правда оказалась куда прозаичнее и грязнее. Её продали.

– Значит, я — это просто цифра в бухгалтерской книге? – спросила она, и её голос предательски дрогнул. – Вычеркнутая строка в ведомости убытков?

Алфи резко поднялся. Несмотря на свою грузность, он двигался с пугающей быстротой хищника. В два шага он оказался рядом, и Анна невольно отступила, пока не уперлась спиной в подоконник. Он был огромным, жарким, от него пахло морем и железом.

– Слушай меня внимательно, жемчужинка, – он наклонился так низко, что его борода коснулась её щеки. – Цифры — это скучно. Цифры — это для бухгалтеров в очках. А ты... ты — это капитал. Мойша совершил глупость, ввязавшись в дело с поставками через порт, которое прогорело. Но он совершил мудрость, вырастив тебя.

Он протянул руку и осторожно, почти невесомо, провел пальцем по её густой реснице. Анна замерла, боясь дыхнуть.

– Я мог бы просто забрать его голову, – продолжил Алфи обыденным тоном. – Или его лавку. Но зачем мне лавка? У меня есть всё. А вот жены, которая не будет пытаться отравить мой суп и которая знает, как правильно произносить благословение над хлебом, у меня нет.

– Вы хотите сказать, что это... спасение? – Анна подняла на него глаза, полные горькой иронии. – Вы спасаете мою семью, забирая меня в качестве трофея?

– Я заключаю сделку, – поправил он, отстраняясь. – И в этой сделке ты — самая ценная часть. Твой дядя остается при своих бриллиантах, его долг аннулирован, а ты получаешь фамилию Соломонс. Поверь мне, в Лондоне эта фамилия открывает двери получше, чем любой отмычка.

Дверь кабинета открылась, и вышел Мойша Эдельман. Он выглядел постаревшим на десять лет. Его руки дрожали, когда он поправлял кипу на голове. Он не смел смотреть племяннице в глаза.

– Всё готово, Алфи, – глухо произнес Мойша. – Контракт подписан. Условия... соблюдены.

– Вот и славно! – Алфи хлопнул в ладоши, и звук этот прозвучал как выстрел. – Мойша, ты — старый лис, но сегодня я в хорошем настроении. Анна, иди поцелуй дядю на прощание. Мы уезжаем через час. Мои люди уже грузят твои сундуки. Надеюсь, ты взяла те платья с тонкими лямками? В Камден-Тауне бывает жарко от печей.

Анна посмотрела на дядю. Тот стоял, опустив голову, воплощение позора и облегчения одновременно. Она поняла, что у неё нет выбора. Она была воспитана в послушании, в любви к семье, в вере, что личное счастье — это лишь малая жертва ради благополучия рода. Но внутри неё, где-то глубоко под корсетом и шелком, рождался холодный, ледяной протест.

– Я не буду целовать его, – сказала она четко.

Мойша вздрогнул. Алфи заинтригованно поднял бровь.

– Вот как? – прохрипел Соломонс. – Бунт в маленьком королевстве?

– Дядя продал меня, чтобы покрыть свои ошибки, – Анна подошла к столу и взяла тяжелую перьевую ручку. – Если это деловой контракт, то я тоже хочу поставить свою подпись. Чтобы вы оба знали: я вхожу в этот дом не как послушная овечка, а как сторона договора.

Она быстро начертала свое имя под размашистой подписью Алфи. Чернила еще не просохли, когда она подняла голову.

– Мистер Соломонс, вы сказали, что я — ваш капитал. Что ж, капитал требует уважения и дивидендов. Я согласна ехать в Лондон. Я согласна быть вашей женой перед Богом и людьми. Но не ждите, что я буду инициативной в ваших... делах. Я буду леди, которую вы купили. Холодной, как те камни, которыми мой дядя платит свои долги.

Алфи посмотрел на бумагу, затем на неё. В его глазах вспыхнул опасный огонек, который Анна не смогла разгадать. Это не был гнев. Скорее, это был азарт игрока, который внезапно обнаружил, что его противник скрыл козырь в рукаве.

– Холодная, значит? – он усмехнулся, обнажая зубы. – Мне нравится холод. От него лучше соображаешь. Но помни, Анна, я — человек, который привык топить лед. И иногда я делаю это очень... эффективно.

Он подошел к ней вплотную и взял её руку. На этот раз он не был осторожен. Он сжал её ладонь так, что она почувствовала силу каждого его мускула.

– Иди собирайся. И не забудь свои книги. Мне нужно, чтобы ты читала мне по вечерам. Мои глаза устают от подсчета прибыли, а твой голос... он звучит как музыка, даже когда ты говоришь гадости.

Когда Анна вышла из комнаты, она услышала, как Алфи сказал её дяде:

– Ты продешевил, Мойша. За такую девчонку я бы простил тебе и два таких долга.

***

Дорога до Лондона казалась бесконечной. Анна сидела в автомобиле, закутавшись в меховое манто, и смотрела, как за окном сменяются пейзажи. Бирмингем с его кирпичными трубами остался позади, а впереди ждал туманный, хищный Лондон.

Алфи почти всю дорогу молчал, изучая какие-то бумаги и время от времени что-то ворча себе под нос на идише. Он казался погруженным в свой мир, где правили фунты, ящики с ромом и списки врагов. Но Анна чувствовала, что он постоянно следит за ней краем глаза.

– Почему вы выбрали именно меня? – вдруг спросила она, когда они уже въезжали в пригород. – В Лондоне сотни еврейских девушек из хороших семей. Дочери банкиров, которые были бы счастливы стать вашей женой ради вашего влияния.

Алфи отложил бумаги и посмотрел на неё. В свете уличных фонарей его лицо казалось высеченным из камня.

– Банкирские дочки скучные, Анна. Они пахнут пудрой и страхом. Они смотрят на меня и видят мясника. А ты... ты смотришь на меня и видишь человека, с которым можно торговаться. Это возбуждает.

Анна покраснела, отвернувшись к окну.

– Я не торгуюсь. У меня просто нет другого оружия.

– О, ты ошибаешься, – Алфи подался вперед. – Твое оружие — это твоя хрупкость. Ты выглядишь так, будто тебя можно сломать одним пальцем. И это заставляет мужчин терять бдительность. Даже таких, как я.

Машина остановилась перед массивным домом в Камден-Тауне. Это не был дворец, но в нем чувствовалась мощь. Окна были надежно защищены решетками, а у входа стояли двое крепких мужчин, которые при виде машины вытянулись в струнку.

– Добро пожаловать домой, миссис Соломонс, – произнес Алфи, и в его голосе впервые не было насмешки.

Он вышел из машины и сам открыл ей дверь. Протянув руку, он дождался, пока она вложит свои пальцы в его ладонь. Анна колебалась лишь секунду. Она знала, что этот порог — черта, за которой её прошлая жизнь окончательно превратится в пепел.

Внутри дом встретил их тишиной и запахом дорогого дерева. Алфи провел её в гостиную, где уже был накрыт стол. Свечи горели в серебряных подсвечниках, а в углу, к удивлению Анны, стояло новенькое черное пианино, лакированная поверхность которого блестела в полумраке.

– Вы... вы действительно его купили? – прошептала она, подходя к инструменту.

– Я всегда держу слово, жемчужинка, – Алфи остановился у камина. – Это «Стейнвей». Говорят, на нем играли какие-то важные господа, пока я не решил, что моей жене он нужнее.

Анна коснулась клавиш. Раздался чистый, глубокий звук, который на мгновение заполнил пустоту в её душе. Она обернулась к нему, и на её лице против воли отразилась тень благодарности.

– Спасибо, Алфи.

– Не благодари, – он отмахнулся. – Это тоже часть контракта. Музыка в обмен на... твое присутствие. А теперь слушай. Завтра придет портниха. Тебе нужно много новых вещей. Мы пойдем в оперу в субботу вечером, после того как закончится шаббат. Я хочу, чтобы весь Лондон видел, что у Алфи Соломонса самая красивая жена в этом королевстве.

– Вы хотите выставить меня напоказ? – Анна сжала края платья.

– Я хочу, чтобы они знали: ты неприкосновенна. Что ты — моя. И если кто-то посмеет дыхнуть в твою сторону, я сожгу их дома вместе с их жалкими жизнями. Это не тщеславие, Анна. Это политика.

Он подошел к ней и осторожно взял за подбородок, заставляя смотреть на себя.

– Я знаю, что ты меня боишься. И я знаю, что ты меня ненавидишь за этот долг твоего дяди. Но я обещаю тебе одну вещь. В этом доме ты будешь в большей безопасности, чем в синагоге. Я не трону тебя, пока ты сама не придешь ко мне.

Анна замерла. Её сердце забилось чаще.

– Я никогда не приду к вам сама, – выдохнула она.

Алфи улыбнулся — на этот раз почти печально.

– Никогда — это очень долгий срок, Анна Эдельман. А я умею ждать. Я ждал своего часа в окопах, я ждал своего часа в тюрьме. Я подожду и тебя.

Он отпустил её и направился к дверям.

– Ужин на столе. Твоя спальня наверху, направо. Моя — налево. Между ними — длинный коридор. Можешь запереть дверь, если тебе так будет спокойнее. Но помни: замки в этом доме защищают тебя от внешнего мира, а не от меня. От меня тебя защищает только мое слово.

Когда он ушел, Анна осталась одна в огромной гостиной. Она села за пианино и начала играть тихую, печальную мелодию Шопена. Звуки музыки плыли по дому, просачиваясь сквозь стены винокурни, смешиваясь с шумом ночного Лондона.

Она была маленькой, хрупкой женщиной в логове зверя. Она была заложницей долга и обстоятельств. Но, нажимая на клавиши, Анна чувствовала, что её ледяной барьер начинает давать трещину. Не из-за его силы, и не из-за его богатства. А из-за того, как он смотрел на неё — не как на вещь, а как на единственное ценное, что было в его жизни, полной крови и грязи.

Алфи Соломонс был чудовищем. Но он был чудовищем, которое построило для неё храм из музыки и безопасности. И Анна, закрыв глаза, впервые позволила себе подумать, что, возможно, этот брак станет не её концом, а началом чего-то, о чем она не смела даже мечтать в тихом саду своего дяди.

– Посмотрим, Алфи, – прошептала она в пустоту комнаты. – Посмотрим, кто из нас первым сдастся в этой игре.

Сверху, из глубины коридора, донесся звук открываемой бутылки и тихий, хриплый смех. Лев слышал свою жемчужину. И лев был готов ждать.