← Назад к обзору

анна асти

Анатомия искренности и последний барьер

Тишина, установившаяся в доме после отъезда Тамары, была обманчивой. Воздух всё еще вибрировал от её слов, от её боли и непонимания. Анна стояла у окна, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и смотрела, как красные задние огни материнского автомобиля исчезают за поворотом лесной дороги. Она чувствовала себя опустошенной, словно после многочасового концерта, где из неё выпили всю энергию до последней капли.

– Она вернется, Ань, – негромко произнес Стас, подходя к ней со спины. – Она просто не могла уехать вот так, оставив последнее слово за нами.

– Она не просто не одобряет, Стас, – Аня обернулась, её глаза были влажными. – Она боится. Боится за меня, за то, что я разрушаю то, что мы строили годами. Для неё успех — это хрустальная ваза, которую нужно протирать тряпочкой, а мы... мы по этой вазе ударили молотком.

– Мы не ударили по ней, – Стас взял её за руки, согревая своими ладонями. – Мы просто наполнили её живой водой вместо формалина.

В этот момент тишину снова разорвал звук. Но это был не звонок. Это был резкий визг тормозов прямо у ворот. Аня и Стас переглянулись. Монитор видеодомофона снова ожил. Тамара не просто вернулась — она выскочила из машины, даже не заглушив мотор, и почти бегом направилась к дверям.

– Я же говорил, – Стас усмехнулся, но в этой усмешке не было радости. Только предчувствие финального аккорда.

Когда Тамара вошла в дом во второй раз, она выглядела иначе. Её строгость сменилась какой-то лихорадочной решимостью. Она не стала снимать пальто, просто стянула шарф, бросив его прямо на пол. Её взгляд метался между дочерью и зятем, и в нем читался вызов, граничащий с отчаянием.

– Ты сказала, что это правда, Аня! – Тамара почти кричала, тяжело дыша. – Ты сказала, что это любовь, которая не имеет границ! Что вы не играете, что вы живые!

– Мам, успокойся, что случилось? – Аня сделала шаг к ней, но Тамара выставила руку вперед, останавливая её.

– Нет! Я ехала и думала. Я смотрела это видео снова и снова. Ты говоришь, что я живу в старом мире, где всё прячут. Ты говоришь, что вы — новое поколение, которое не боится быть собой. Так докажите это мне! Не толпе в тридцать тысяч человек, которая для вас — просто безликая масса, подпитывающая ваше эго. Не камерам, которые делают из этого контент!

Она подошла вплотную к Стасу, глядя ему прямо в глаза.

– Ты так смел, Станислав? Ты так уверен в том, что имеешь право владеть моей дочерью на глазах у всех? Ты сказал, что тебе плевать на приличия. Тогда покажите эту вашу «правду» мне. Здесь и сейчас. Без софитов. Без музыки. Без фанатов, которые кричат «браво».

В гостиной повисла такая тяжелая тишина, что казалось, можно услышать, как падает пыль. Аня почувствовала, как кровь отхлынула от лица.

– Мам... ты понимаешь, что ты просишь? – голос Ани сорвался на шепот. – Это безумие.

– Безумие было вчера в «Олимпийском»! – Тамара резко повернулась к дочери. – А сейчас это проверка на честность. Если это действительно любовь, а не желание эпатировать публику, если это ваша природа, а не сценарий для привлечения внимания — покажите её мне. Покажите ту близость, о которой вы так громко заявили всему миру. Или вы можете только на публику? Только когда на вас смотрят объективы?

Стас медленно обнял Аню за талию, притягивая к себе. Его лицо стало непроницаемым, как каменная маска. Он чувствовал, как дрожит тело жены под его рукой.

– Вы хотите увидеть то, что видели они? – спросил он низким, вибрирующим голосом. – Вы хотите разрушить последний барьер между нами и вами?

– Я хочу увидеть искренность, которую вы воспеваете! – Тамара сложила руки на груди, её подбородок дрожал. – Я хочу понять, потеряла я дочь, которая превратилась в порноактрису, или я действительно вижу что-то такое, чего не было в моей жизни. Покажите мне вашу любовь. Здесь. Перед моими глазами.

Аня посмотрела на Стаса. В её глазах был страх, смешанный с невероятным, болезненным любопытством. Это было за гранью всего, что она когда-либо могла себе представить. Мать, требующая стать свидетелем самого сокровенного. Это было жестоко, это было извращенно, но в этом была своя, страшная логика.

– Мам, это не шоу... – выдохнула Аня.

– Вот именно! – перебила Тамара. – Это не шоу. Это жизнь. Так живите при мне! Если вы одно целое, если вам нечего стыдиться — докажите это. Или признайте, что вчера это был просто грязный трюк для поднятия рейтингов!

Стас молчал долго. Он смотрел на Тамару, потом на Аню. Он видел, как его женщина борется с собой, как в ней сталкиваются остатки воспитания и та дикая, первобытная страсть, которую он в ней разбудил.

– Хорошо, – внезапно сказал Стас.

Аня вздрогнула и посмотрела на него в ужасе.

– Стас...

– Она хочет правды, Аня. Она хочет знать, кто мы такие. – Он повернул её к себе, игнорируя присутствие Тамары, которая замерла, не ожидая, что её блеф примут так быстро. – Ты боишься её? Своей матери?

– Я не боюсь... я... это же мама, Стас!

– Именно. Самый близкий человек. Если мир видел нас такими, почему она должна оставаться по ту сторону? Если мы — истина, то истина не боится свидетелей. Даже самых строгих.

Стас протянул руку и медленно, не отрывая взгляда от глаз Ани, коснулся её шеи. Его пальцы скользнули под воротник кашемирового кардигана. Аня затаила дыхание. Она чувствовала присутствие матери в паре метров от них — Тамара стояла неподвижно, её лицо побледнело, а глаза расширились.

– Смотрите, Тамара Ивановна, – голос Стаса был лишен издевки, в нем была только тяжелая, осязаемая серьезность. – Смотрите, как она дышит, когда я её касаюсь.

Он притянул Аню ближе. Его ладонь легла ей на затылок, пальцы запутались в светлых волосах. Он наклонился и поцеловал её — не нежно, как целуют жену перед уходом на работу, а властно, глубоко, с тем самым собственническим подтекстом, который вчера взорвал зал.

Аня невольно застонала, её руки сами собой вцепились в его плечи. Мир вокруг начал исчезать. Было только горячее дыхание Стаса, его запах и то нарастающее напряжение внизу живота, которое всегда вспыхивало рядом с ним.

– Это не сценарий, – прошептал Стас ей в губы, но так, чтобы Тамара слышала. – Это то, как я чувствую её каждую секунду.

Он начал расстегивать пуговицы её кардигана. Одна, вторая, третья. Ткань соскользнула с плеч Ани, обнажая её шелк шелковой сорочки. В прохладном воздухе гостиной её кожа мгновенно покрылась мурашками.

Тамара сделала непроизвольный шаг назад, её рука взлетела к губам. Она видела, как её дочь — её маленькая Анечка — меняется на глазах. Лицо Ани расслабилось, губы приоткрылись, глаза подернулись дымкой экстаза. Это не была певица с обложки. Это была женщина, находящаяся в полной власти своего мужчины.

Стас опустился на колени перед Аней, не обращая внимания на присутствие постороннего. Его руки уверенно легли на её бедра, сминая тонкий шелк. Он прижался лицом к её животу, вдыхая её запах.

– Вы видите? – Стас поднял голову, глядя на Тамару снизу вверх. – Вчера в «Олимпийском» она не играла страсть. Она была этой страстью. Я не могу остановиться, когда я рядом с ней. Моё тело не слушается меня, оно слушается только её.

Аня положила руки на голову Стаса, прижимая его к себе. Она больше не видела мать. Она видела только его темные волосы и чувствовала его жар. Стыд, который душил её вначале, внезапно трансформировался в нечто иное — в триумф. Да, она такая. Да, они такие. И если это преступление, то она готова нести за него наказание вечно.

– Перестаньте... – голос Тамары был едва слышен. – Достаточно.

– Нет, не достаточно! – Аня открыла глаза, и в них блеснул тот самый огонь, который вчера заставлял тысячи людей плакать. – Ты хотела видеть, мам! Ты хотела знать, почему я это сделала! Смотри! Смотри, как он меня любит! Смотри, как я принадлежу ему! Ты всю жизнь учила меня быть достойной, но ты никогда не говорила мне, что достоинство — это быть честной в своей любви!

Аня сама потянулась к ремню Стаса, её пальцы действовали уверенно и быстро. Она хотела сорвать с этой ситуации последние лоскуты приличия. Если мама пришла за правдой, она получит её всю, до последнего вздоха.

Стас подхватил её, поднимая на руки. Он усадил её на широкий массивный стол в центре гостиной, раздвигая её ноги и вставая между ними. Его движения были резкими, почти грубыми, но в них было столько обожания, что это физически ощущалось в воздухе.

– Остановитесь... пожалуйста, – Тамара закрыла глаза руками, её плечи сотрясались от рыданий. – Я поняла... я всё поняла...

Но они уже не могли остановиться. Тот пожар, который они разожгли вчера перед толпой, здесь, в интимной тишине дома, вспыхнул с новой силой, подпитываемый присутствием свидетеля, который был для них олицетворением всех запретов мира.

Стас впился в губы Ани, и её крик, полный наслаждения и освобождения, отразился от высоких потолков гостиной. Это был не сценический стон. Это был звук сломанной плотины.

Тамара Ивановна бессильно опустилась на кресло, закрыв лицо ладонями. Она слышала шорох одежды, тяжелое, сбивчивое дыхание, ритмичные звуки и тихие, бессвязные слова любви, которые Стас шептал её дочери. Она не видела этого — она не могла заставить себя смотреть — но она чувствовала ту энергию, которая заполняла комнату. Это была не грязь. Это была стихия. Неуправляемая, дикая, пугающая своей силой.

В её памяти всплыли её собственные годы. Тихие ночи с мужем, когда даже вздох считался чем-то излишним. Жизнь в рамках, в корсете общественного мнения, в вечном страхе «что скажут люди». И сейчас, слушая, как её дочь живет на полную мощь, Тамара почувствовала не только ужас, но и горькую, удушающую зависть. Зависть к той свободе, которую она сама себе никогда не позволяла.

Когда всё закончилось, в гостиной воцарилась звенящая тишина. Слышно было только, как потрескивают дрова в камине, которые Стас зажег еще до прихода матери.

Аня сидела на столе, набросив на плечи рубашку Стаса. Её волосы были спутаны, лицо горело, а на шее алели свежие следы его поцелуев. Она смотрела на мать, которая всё еще сидела в кресле, закрыв лицо руками.

Стас стоял рядом, застегивая брюки. Он выглядел спокойным, как лев после удачной охоты. В его взгляде, направленном на тещу, не было торжества — только тихая, уверенная сила.

– Теперь вы знаете, – тихо сказал он. – Это не для газет. Это не для фанатов. Это то, кто мы есть. Каждую ночь, каждое утро. Вчера мы просто не смогли это скрыть.

Тамара медленно отняла руки от лица. Её глаза были красными от слез, а кожа казалась прозрачной. Она посмотрела на Аню — не на Царицу, не на певицу, а на свою дочь, которая сейчас выглядела такой беззащитной и одновременно такой могущественной в своей наготе и честности.

– Я никогда... я никогда не видела ничего подобного, – прошептала Тамара. Её голос больше не дрожал от гнева. В нем была только бесконечная усталость. – Вы... вы действительно ненормальные. Оба.

– Мы любим друг друга, мам, – Аня спрыгнула со стола и подошла к матери, опускаясь перед ней на колени. Она взяла её холодные руки в свои. – Это страшно, я знаю. Это нарушает все правила, по которым ты жила. Но это единственное, что делает меня по-настоящему живой. Если я буду прятать это, я умру как артист и как человек.

Тамара посмотрела на их переплетенные руки.

– Я пришла сюда, чтобы пристыдить вас, – горько усмехнулась она. – Чтобы заставить вас почувствовать вину. А в итоге... в итоге я чувствую себя так, будто я прожила жизнь в черно-белом кино, а вы включили цвет.

Она поднялась, пошатываясь. Стас сделал движение, чтобы поддержать её, но она мягко отстранилась.

– Не надо, Станислав. Я сама.

Она подошла к выходу, подняла с пола свой шарф. У самой двери она обернулась.

– Я не буду защищать вас перед прессой, – сказала она, глядя на Аню. – И я всё еще считаю, что вы поступили безрассудно. Но... я больше не буду называть это грязью. Это... это просто слишком много для меня. Слишком много жизни.

Когда дверь за ней закрылась, Аня прислонилась к косяку, чувствуя, как силы окончательно покидают её. Стас подошел и обнял её сзади, укрывая своим теплом.

– Она поняла? – прошептала Аня.

– Она увидела. А это больше, чем понимание. Она увидела то, что нельзя оспорить словами.

– Стас, мы перешли черту. Мы вывернули себя наизнанку перед ней.

– Мы разрушили последнюю стену, малыш. Теперь нам действительно нечего бояться. Ни прокуратуры, ни хейтеров, ни самих себя.

Аня повернулась в его объятиях, заглядывая в его темные, бездонные глаза. В них она видела свое отражение — свободное, дерзкое, любимое.

– Знаешь, – она улыбнулась сквозь остатки слез. – Завтра на пресс-конференции я не буду говорить о постановке.

– А о чем ты будешь говорить?

– Я скажу, что каждый человек имеет право на свой «Олимпийский». На свой момент безумия, который оправдывает всё скучное существование до него.

Стас поцеловал её в лоб.

– Ты моя Царица. И сегодня ты завоевала самое сложное королевство — сердце собственной матери.

Они стояли в полумраке гостиной, где еще витал аромат их страсти, и смотрели на огонь в камине. Мир за окном продолжал гудеть, обсуждать и судить, но здесь, под сенью старых сосен, два человека обрели высшую форму свободы — право быть собой без оглядки на кого-либо.

Эхо скандального концерта еще долго будет разноситься по стране, вызывая споры и протесты. Но для Анны Асти и её Стаса это было уже не важно. Они прошли через огонь софитов и через лед материнского осуждения, оставшись верными своей дикой, необузданной симфонии, которую они начали писать на глазах у всех и закончили в тишине собственного дома.

Любовь — это когда нет запретов. И сегодня они доказали это в последний раз.