Без названия
Трава под серым снегом
Горвак сдох в конце третьей луны, перед самым изломом зимы.
Сдох буднично, без боевого клича и без топора в руке. Просто под утро перестал сипеть в своем углу, где неделями гнил заживо от застарелой язвы в паху и пробитого когда-то легкого. К полудню он окоченел, превратившись в огромную, серую колоду с торчащими из-под вытертой волчьей шкуры узловатыми ступнями.
Амина подошла к лежанке, постояла над ним с ковшом теплой воды, из которого собиралась поить его травяным взваром, посмотрела на остекленевший желтый белок единственного глаза и вылила воду обратно в котел.
Ничего внутри не оборвалось. Не треснуло, не заныло и не облегчило грудь. За двадцать лет жизни с чудовищем в ней выгорело все, что могло гореть: девичий страх кончился еще при первых родах на мерзлом перевале, ненависть истаяла во время бесконечных зимних бескормиц, а жалости в этих пустошах не водилось вовсе. Сломалась старая коса, треснула рукоять топора, пал тягловый як — Горвак просто кончился, как кончалась любая полезная вещь.
Тарок, которому пошла девятнадцатая весна, подошел следом. Первенец стал огромным, шире отца в плечах, с гладкой болотной кожей и длинными, жилистыми руками степного охотника. Он потрогал сапогом одеревеневшее бедро старика, проверяя, не притворяется ли тот, потом наклонился и с хрустом снял с мертвого пояса тяжелый боевой тесак и костяной оселок.
– Закопаем? – спросил с порога Корг. Самый младший, тринадцатилетний волчонок, уже точил наконечник стрелы, косясь на остывающее тело без тени страха.
– Земля как чугун, – бросил Тарок, засовывая отцовский тесак за собственный ремень. Рукоять легла в его широкую ладонь как родная. – Сил много потратим. Сбросим в расщелину у Черного ручья, камнями завалим, чтоб волки к стоянке не принюхивались.
Варг, кряжистый и молчаливый, молча подошел, взял старика за одну ногу, Тарок ухватил за другую. Они проволокли мертвого воина через порог полуземлянки, оставив на утоптанной золе широкую полосу. Амина лишь подобрала с пола обломок деревянного гребня и кусок сухой овчины, служившей Горваку подушкой, бросила их в очаг и принялась выскребать котел.
К вечеру его не стало. Даже кости не скрипнули под насыпанным щебнем. Вожак ушел, стая пошла дальше.
***
Тепло пришло внезапно, словно ледник в верховьях разом треснул и сбросил с себя мертвую зимнюю корку.
Снег в предгорьях осел за три дня, сделался рыхлым, ноздреватым, напитанным тяжелой водой. С утесов с ревом понеслись мутные ручьи, волоча в долину гальку, обломанные корни арчи и прошлогоднюю прель. Воздух сделался густым, пьяным от испарений отогретой земли — в нем больше не было запаха мерзлого камня и дыхания ледяной погибели.
Они снялись со стоянки на исходе первой весенней недели. Полуземлянка в ущелье Красных Камней совсем отсырела: крыша просела, со стен сочилась мутная жижа, а в округе на десять лиг не осталось ни одной козы, не выбитой зимними силками.
Тарок шел впереди.
Он вел на поводу последнего низкорослого, косматого тарпана, навьюченного тюками сыромятной кожи, мешками с вяленым козлиным мясом и железным скарбом. Парень держал спину прямо, на орочий манер чуть покачивая тяжелыми бедрами; его широкие ноздри ловили запахи низовий, где талая вода уже промыла первые тропы. Следом неслышно ступал Варг с коротким роговым луком в руке, высматривая сурков на пригревах, а Корг крутился позади, подбирая сухие ветки для вечернего кострища.
Амина замыкала этот маленький кочевой обоз.
Ей минуло тридцать семь, но никто в долинных человечьих селениях не узнал бы в ней женщину ее лет. Она казалась старше и одновременно вне возраста — как обточенный речной валун или дубовая коряга, выброшенная паводком на отмель. Ее плечи раздались под тяжестью вьюков, грудь опала, высосанная тремя волчатами, а лицо задубело от вечного дыма и стужи. Под глазами залегли темные, свинцовые круги, а обе русые косы, туго перевязанные жилами, побелели от седины почти до самых кончиков.
Она шла, глядя себе под ноги, переставляя грубые поршни из ячьей кожи. Шаг, еще шаг. Дышать через нос, не глотать сырой туман, беречь колени на спусках. Это была наука выживания, вбитая Горваком железной рукой: если ты думаешь о чем-то, кроме следующего шага, ты споткнешься и сломаешь ногу. А в степи тот, кто ломает ногу, кормит птиц.
Тропа свернула за массивный гранитный лоб и неожиданно оборвалась, выведя их в пологую, защищенную от северных ветров лощину.
Здесь, на южном склоне, снега не было вовсе. Черная, жирная земля курилась паром под косыми лучами весеннего солнца. И вся поляна, насколько хватало глаз между серыми замшелыми камнями, была залита желтым, ослепляющим золотом.
Мать-и-мачеха и дикие крокусы.
Они лезли прямо из-под прошлогодней бурой листвы — сотни, тысячи мелких, упрямых соцветий с толстыми сочными стеблями, тянущимися к теплу. От поляны пахло не падалью, не овчиной и не кислым дымом полуземлянки. От нее пахло сырой талой водой, медом и горьковатой, острой зеленью пробивающейся жизни.
Тарок резко остановился, вскинув кулак. Тарпан за его спиной всхрапнул, потянувшись мордой к первой сочной траве.
– Тьфу, болото, – сплюнул молодой вожак сквозь желтоватые клыки. – Ноги скользят. Дальше по гребню надо брать, там камень суше.
– Попасется скотина, – не оборачиваясь, бросил Варг, присаживаясь на корточки у края тропы. – Трава молодая, конь ребрами светит. Полчаса ничего не решат.
Тарок недовольно хмыкнул, но повод отпустил. Конь мгновенно опустил морду, шумно втягивая ноздрями весенний дерн и с хрустом срезая первые стебли.
Амина остановилась позади всех.
Она сбросила с плеч тяжелый заплечный мешок с котелками. Спина отозвалась тупой, привычной болью в пояснице. Женщина вытерла рукавом лоб, покрытый липким потом, и замерла, глядя на желтый ковер под ногами.
В глазах зарябило от непривычной яркости. За долгие, вымороженные месяцы они привыкли видеть лишь пять цветов: грязно-белый снег, серый сланец, бурую засохшую кровь, черноту золы и тусклую медь в бороде старого орка.
А это было желтое. Живое.
Что-то нелепое, забытое, чужое шевельнулось под ребрами — не боль, не страх, а смутный, давно истлевший толчок из той жизни, где ее звали просто Аминой, дочерью кузнеца из речного посада. Где до прихода орков были девичьи хороводы на Троицу, крашеные яйца, теплые лепешки с тмином и тихая заводь, в которой они с подругами бросали в воду сплетенные травы, загадывая на суженых.
Суженый.
Амина скривила потрескавшиеся губы в беззвучной, страшной усмешке. Ее суженым стал топор Горвака, выбивший ворота посада, и его тяжелая волосатая рука, бросившая ее поперек седла в горящую ночь.
И все же черт ее дернул.
Словно чужая воля заставила ее согнуть одеревеневшие колени и опуститься прямо на влажную, холодную землю. Пальцы ее — заскорузлые, с черной каймой въевшейся копоти под ногтями, узловатые от работы со шкурами — потянулись к цветку.
Стебель хрустнул сочно, брызнув на пальцы прозрачным горьким соком.
Амина сорвала второй. Третий.
Она положила их крест-накрест, как делала когда-то, пятнадцать или целую вечность лет назад. Попыталась заломить стебель, чтобы связать петлю.
Ничего не получалось.
Пальцы, привыкшие затягивать сыромятные узлы на тюках, удерживать скользкую печень только что забитого барана и сдирать замерзшую мездру тупым скребком, не слушались. Они были слишком грубыми, слишком тяжелыми для хрупкой зелени. Цветочные головки с глухим щелканьем отламывались, падали в черную жижу, стебли сминались в бесформенную кашу.
Она нахмурилась, упрямо поджав нижнюю губу.
Сорвала еще охапку. Движения стали резкими, почти злыми. Она не плела — она боролась с этой травой, пытаясь силой заставить ее лечь в правильный круг. Память тела ускользала, рассыпалась прахом: как заводить хвостик? под низ или через петлю? Справа или слева?
В голове не было песен. Ни единого слова тех девичьих припевок не всплыло со дна памяти — там лежали только гортанные орочьи команды: *«Тяни», «Руби», «Шкуру держи», «Огня поддай»*.
Кольцо вышло кривым, толстым, похожим на ободранный моховой жгут, из которого вкривь и вкось торчали помятые, умирающие лепестки.
– Мать.
Низкий, вибрирующий голос Тарока разрезал весенний воздух, как кованое лезвие.
Амина вздрогнула, выронив обломанный стебель.
Все трое стояли над ней полукругом, загородив невысокое солнце. Их массивные тени легли на желтую поляну черными пятнами.
Тарок смотрел на нее сверху вниз, скрестив руки на груди. В его раскосых черных глазах не было насмешки — степные орки не умели смеяться просто так. Там было глухое, настороженное непонимание хищника, увидевшего, что старая сука в стае вдруг начала рыть землю без причины.
Варг принюхался, выпятив нижнюю челюсть с белыми кончиками клыков.
– Это жрут? – спросил он сипло, кивнув на желтое месиво в ее руках. – Корень сладкий?
– Горький, – хрипло ответил за нее Корг. Он нагнулся, сорвал один цветок, сунул в пасть, пожевал и тут же с отвращением сплюнул зеленую жижу в пыль. – Тьфу. Пустое. Только брюхо пучить будет. Мяса в них нет.
Тарок медленно опустил взгляд на ее руки, потом посмотрел прямо в лицо матери.
– Ты чего сидишь в грязи? – спросил он, и в его голосе прорезались те самые властные, тяжелые нотки, от которых у нее раньше холодело в животе, когда говорил Горвак. – Конь траву сожрал. Надо до заката перевалить через отрог, пока ручьи тропу не размыли. Вставай.
Амина посмотрела на свое творение.
Кривой, уродливый ком смятых стеблей лежал на ее коленях, пачкая грубую юбку желтой пыльцой. В нем не было ни красоты, ни памяти, ни спасения. Это была просто сорная трава, вырванная из земли и обреченная сгнить до вечера под копытами коня.
Девочка из посада умерла. Она сдохла не сегодня и даже не в день смерти Горвака. Она захлебнулась собственной кровью двадцать лет назад, когда старый орк впервые бросил ей кусок полусырой требухи со словами: «Жри, если хочешь дожить до утра».
Амина медленно разжала пальцы.
Венок упал в жирную весеннюю грязь прямо под носок ее тяжелого поршня.
– Ничего, – сказала она. Голос ее прозвучал ровно, сухо, без единой трещины. На чистом орочьем, без человечьего акцента, который она окончательно растеряла за долгие зимы. – Спину заломило. Колени гудят к дождю.
Тарок еще мгновение сверлил ее тяжелым, немигающим взглядом вожака, проверяющего силу своей самки. Не найдя признаков безумия или бунта, он коротко кивнул:
– К дождю. Вон туча из-за гребня ползет. Шевели поршнями, мать. Твой тюк Варг не потащит, у него стрелы промокнут.
Он развернулся и зашагал к тарпану, тяжело и уверенно вдавливая сапоги в мягкую землю. Под его подошвой с тихим хрустом лопнул смятый желтый венок, смешавшись с черноземом и конским пометом.
Варг и Корг молча зашагали следом, на ходу проверяя ремни на оружии. Никто из них больше не посмотрел по сторонам. Для них эта поляна была лишь куском мокрой тропы, на котором скотина могла перехватить стебель-другой, прежде чем начнется долгий подъем в гору.
Амина поднялась. Суставы в коленях сухо щелкнули.
Она подобрала с земли тяжелый мешок, закинула сыромятные лямки за широкие плечи, привычным движением подоткнула подол, чтобы не цеплялся за колючки, и поправила нож на поясе.
Ветер с перевала дохнул сыростью и близким ливнем, сдувая со склона медовый дух первоцветов. Впереди ждали новые камни, новая стоянка, разделка туш и бесконечная возня у костра.
Она шагнула вперед, ступив прямо на растоптанные цветы, и пошла за своей стаей.