Блаженное спокойствие
Цена чужого дыхания
Серый рассвет просачивался сквозь немытое оконное стекло медленно, словно нехотя смывая с тесной комнаты ночную тьму. Дождь почти выдохся, сменившись липкой, холодной моросью, которая повисала на карнизах тяжелыми каплями и с монотонным, выверенным стуком разбивалась о жестяной отлив.
Кохару не спала.
Она сидела на узком деревянном табурете у кухонного стола, подобрав под себя одну ногу, и грела остывшие ладони о керамические бока кружки. На дне остался лишь горький кофейный осадок. За шесть лет бесконечных ночных дежурств ее тело привыкло функционировать на пределе биологических возможностей: сердце билось медленно и глухо, глаза слегка пекло от переутомления, но разум оставался кристально чистым, холодным и собранным.
Ее взгляд был устремлен на диван.
Майки спал. Во сне он казался еще меньше, почти подростком, лишенным той сокрушительной, первобытной тяжести, которая давила к земле каждого, кто осмеливался посмотреть ему в глаза. Светлые, растрепанные волосы разметались по выцветшей ткани подушки. Длинные тени от ресниц падали на мертвенно-бледные щеки, подчеркивая лихорадочную прозрачность кожи.
Но даже в глубоком сне его тело не знало абсолютного покоя. Мышцы худых плеч были сведены судорогой давнего, въевшегося в кости напряжения, пальцы правой руки рефлекторно сжимались в замок, словно искали рукоять ножа или спусковой крючок. И все же дыхание оставалось ровным. Не было привычного для него скрежета зубов, метаний, липкого пота кошмаров, выжигающих рассудок.
Кохару бесшумно поднялась. Старые половицы под ее ногами не скрипнули — сказывалась привычка ходить по палатам интенсивной терапии, где малейший шорох мог нарушить зыбкую грань между комой и панической атакой.
Она подошла к дивану, опустилась на корточки и протянула руку.
Ее тонкие, теплые пальцы едва коснулись его лба, отводя назад выцветшую прядь. Кожа была прохладной, признаков сепсиса или восходящего воспаления пока не наблюдалось. Затем она мягко скользнула ладонью к его шее, положив подушечки указательного и среднего пальцев на сонную артерию.
Пульс под ее рукой был редким, наполненным и спокойным. Шестьдесят два удара в минуту. Идеально для человека, потерявшего накануне почти пол-литра крови.
В ту же секунду веки Майки дрогнули.
Он не проснулся так, как просыпаются обычные люди — с зевотой, потягиванием и затуманенным взглядом. Майки вернулся в реальность мгновенно, подобно взведенной пружине часового механизма. Его черные зрачки распахнулись, фокусируясь на лице девушки в долю секунды.
Но он не дернулся. Не вскинул руку, чтобы переломить ей горло.
Он просто замер, чувствуя, как ее пальцы лежат на его пульсе — спокойно, уверенно, без тени страха. И снова та самая волна необъяснимой, целительной тишины накрыла его сознание, заставляя внутреннее чудовище, привыкшее рвать плоть при малейшем шорохе, покорно лечь на дно.
– Ты рано, – хрипло произнес он. Голос после сна звучал глухо, как будто сквозь слой сухого песка.
– Половина седьмого, – ответила Кохару, не убирая руки еще несколько секунд, чтобы убедиться в стабильности ритма. – Температуры нет. Шов не кровит. Но повязку нужно сменить перед тем, как ты уйдешь.
Она убрала ладонь. Майки почувствовал, как вместе с ее теплом уходит крошечная частица этой странной, украденной у ада безмятежности, и внутри привычно заныла сосущая, голодная пустота.
Он медленно сел, опираясь здоровой рукой на край дивана. Лицо его на миг исказилось от резкой боли в левом боку — натянулись свежие нити, разрезанные фасции отозвались жгучим протестом, — но он не издал ни звука. Лишь шумно втянул воздух сквозь зубы.
– Я сказал, что не дернусь, – бросил он, глядя на ровный белый бинт, выглядывавший из-под серой футболки.
– Твое тело дернулось за тебя, – ровно парировала Кохару, доставая из настенного шкафчика чистый перевязочный пакет и ножницы. – Это физиология, Майки. Мышцы не умеют врать, даже если твой мозг отдает им приказы молчать. Подними край футболки.
Он подчинился без споров. Для него самого это было дико — подчиняться приказам какой-то девчонки в растянутом свитере, с серебряными волосами и упрямыми глазами. В его мире люди падали на колени, стоило ему лишь повести бровью. За одно неверно сказанное слово его подчиненные ломали кости и стреляли в затылок.
Но здесь, на этой крошечной, пропахшей ромашкой и лекарствами кухне, законы криминального Токио растворялись. Здесь была только она. И ее странная, несокрушимая власть.
Кохару быстрыми, ловкими движениями срезала старую марлю. Рана выглядела неплохо: края слегка припухли, но были сухими, шелковые стежки держали плоть безупречно. Она обработала шов йодопироном, от которого по коже пробежал ледяной огонь, и наложила новую, стерильную повязку, зафиксировав ее широкими полосами пластыря.
Ее пальцы двигались бережно. Каждое прикосновение казалось не просто медицинской процедурой, а безмолвным обещанием того, что мир за стенами этой квартиры еще не окончательно сгнил.
– Вот и все, – она опустила ткань футболки и поднялась. – Антибиотики я положила на стол. Три дня, по две таблетки в сутки. Если начнется жар или появится гнилостный запах — найди того, кто умеет дренировать абсцессы. Иначе сгоришь от сепсиса за сорок восемь часов.
Майки поднялся на ноги. Его слегка качнуло — сказывалась кровопотеря, — но он тут же восстановил равновесие. Его черные глаза скользнули по лицу девушки.
– Ты так уверена, что мы больше не увидимся? – спросил он тихо.
Кохару встретила его взгляд. Ее светло-серебряные волосы, стянутые на левом виске тонкой металлической заколкой, мягко переливались в тусклом утреннем свете.
– Я надеюсь на это, – просто ответила она. – Люди твоего круга не приносят ничего, кроме смертей. А моя работа — сохранять жизни. Мы на противоположных сторонах, Майки.
– Твой брат тоже в этом кругу, – напомнил он, и в его голосе прорезался ледяной, угрожающий металл.
– Тэцуя мне не семья, – отрезала Кохару, и ее спокойные голубые глаза впервые за утро сверкнули стальным, беспощадным холодом. – Он убийца. Если вы перегрызете друг другу глотки в своих подворотнях, я не пролью ни единой слезы. Единственное, о чем я прошу — не впутывай сюда мою мать. Она ничего не знает о твоих разборках и о делах Тэцуи.
Майки долго смотрел на нее, словно пытался прочесть скрытый шифр в чертах ее лица. Затем медленно подошел к вешалке у двери, где висела его тяжелая черная куртка. Она высохла, но запах дождя и железа никуда не исчез.
– Я не трогаю тех, кто не держит в руках оружие, – произнес он, натягивая куртку на плечи. – И я помню долги, Кохару.
– Мне не нужны твои долги.
– Мне плевать, нужны они тебе или нет, – отрезал он, уже взявшись за дверную ручку. Он обернулся через плечо. Черная бездна в его взгляде на мгновение отступила, обнажив странную, щемящую тоску. – Твой голос... он глушит шум. Давно никто не пел для меня.
Дверь тихо щелкнула замком.
Кохару осталась одна. В прихожей повисла тишина, нарушаемая лишь гудением старого холодильника и шумом проезжающих по проспекту утренних мусоровозов.
Она перевела дыхание, только сейчас осознав, насколько сильно напряжены были ее плечи. Пальцы слегка подрагивали.
– С ума сошла, – прошептала она самой себе, прижимая ладонь к холодному лбу. – Ты укрыла главу «Бонтена». Зашила его, как дворового кота.
Но времени на рефлексию не оставалось. Часы на стене показывали без двадцати семь. Через сорок минут начинался утренний обход в отделении пульмонологии клиники святого Луки, и ее мать ждала лекарств.
***
Больничные коридоры пахли хлоркой, озоном от бактерицидных ламп и сладковатым, тошнотворным запахом угасания.
Клиника святого Луки считалась одним из лучших частных медицинских центров в Токио, специализирующихся на тяжелых патологиях дыхательной системы. Здесь были безупречно вымытые полы, вежливый персонал в накрахмаленных халатах и самое современное оборудование. Но за каждый вздох на этом оборудовании клиника выставляла счета, способные разорить небольшую компанию.
Кохару шла по третьему этажу, переодевшись в свой привычный светло-голубой медицинский костюм. В руках она несла плотный пакет с мембранными фильтрами и ампулами, купленными накануне.
Палата номер 314 находилась в самом конце крыла.
Она мягко толкнула дверь, предварительно постучав костяшками пальцев.
– Мама?
На высокой функциональной кровати, полусидя среди взбитых подушек, лежала женщина. Ей было едва за пятьдесят, но болезнь выпила из нее все соки, превратив в хрупкую, почти невесомую тень. Кожа Хошико Сидзуэ отливала пергаментной желтизной, под глазами залегли глубокие синеватые тени, а тонкие пальцы судорожно перебирали край одеяла.
К ее носу шли прозрачные канюли, подключенные к бесшумно работающему концентратору кислорода. Каждый вдох давался ей с трудом — грудная клетка поднималась рывками, с сухим, свистящим хрипом, похожим на шуршание сухих осенних листьев.
При виде дочери лицо Сидзуэ озарилось слабой, бесконечно любящей улыбкой.
– Кохару... – прошептала она, и звук ее голоса заставил сердце девушки болезненно сжаться. – Ты опять... после дежурства? Совсем себя не жалеешь.
Кохару подошла ближе, опустила пакет на тумбочку и опустилась на стул рядом с кроватью. Ее усталость словно растворилась — на лице появилась та самая мягкая, теплая улыбка, которую она берегла только для одного человека в мире.
– Я в порядке, мама, – она взяла исхудавшую, прохладную ладонь матери в свои руки, осторожно согревая ее. – Спала пару часов. Принесла новые фильтры для аппарата и бронхолитики. Доктор Ямамото сказал, что вчера сатурация держалась на уровне девяноста двух процентов. Это хороший знак.
– Ты тратишь на меня все деньги, доченька, – Сидзуэ слабо покачала головой, и в ее выцветших, некогда таких же ярко-голубых, как у Кохару, глазах блеснули слезы. – Тебе двадцать пять. Ты должна жить, покупать красивые платья, ходить на свидания... А ты тянешь старую развалину. Твой отец... он бы не простил мне этого.
– Не говори так, – мягко, но непреклонно перебила ее Кохару. Она поднесла руку матери к своим губам и легко поцеловала сухие костяшки. – Папа хотел бы, чтобы ты дышала. И я сделаю все, чтобы ты дышала. Слышишь меня? Все.
Она поднялась, проверила настройки кислородного концентратора, заменила одноразовый увлажнитель и набрала в небулайзер лекарство для утренней ингаляции. Ее движения были привычными, автоматическими.
Когда маска легла на лицо матери, и прозрачный пластик затуманился от первого влажного выдоха лекарственной взвеси, Кохару снова села рядом. Она начала тихо, едва слышно напевать — ту самую колыбельную, которую сегодня ночью пела для чудовища с мертвыми глазами.
Сидзуэ прикрыла веки, слушая голос дочери. Дыхание ее постепенно выравнивалось, пульсоксиметр на пальце перестал пищать, показывая стабильный сердечный ритм. Этот голос обладал удивительной силой: он раздвигал спазмированные бронхи, прогонял удушье, возвращал покой.
Спустя полчаса мать уснула — глубоким, восстанавливающим сном.
Кохару осторожно поправила ей одеяло, убрала использованные ампулы и тихо вышла в коридор, прикрыв за собой дверь.
И в тот же миг ее сердце пропустило удар.
У окна в конце коридора, прислонившись плечом к выбеленной стене, стоял человек.
На нем было безупречно скроенное серое пальто из кашемира, небрежно расстегнутое, открывающее угольно-черный шелковый галстук. Короткие пепельные волосы были гладко зачесаны назад. В зубах он крутил незажженную сигарету — курить в отделении пульмонологии было строжайше запрещено, но правила этого мира существовали явно не для него.
Куроганэ Тэцуя.
Его холодные, цвета полированной стали глаза лениво скользнули по фигуре подошедшей Кохару. На губах играла та самая сытая, хищная усмешка, от которой у нее семь лет назад заледенела кровь на похоронах отца.
– Все поешь колыбельные, сестренка? – негромко произнес он, опуская сигарету в карман пальто. – Удивительный талант. Жаль, что медицина в двадцать первом веке требует не песен, а чеков с большим количеством нулей.
Кохару замерла в трех шагах от него. Ее лицо мгновенно превратилось в непроницаемую маску. Ни страха, ни гнева — лишь абсолютный, арктический холод.
– Что ты здесь делаешь, Тэцуя? – спросила она. Голос прозвучал ровно, без единой вибрации. – Посещения разрешены только близким родственникам. Тебя в этом списке нет.
– Какая грубость, – Тэцуя усмехнулся, отлипнув от стены и сделав шаг к ней. Он был высоким, широкоплечим, от него пахло дорогим парфюмом с нотами сандала и тем самым тяжелым, въевшимся запахом власти и пороха. – Я все-таки племянник твоей матери. И твой единственный оставшийся старший брат. Разве забота о семье — это преступление?
– Ты перестал быть семьей в тот день, когда перерезал стропы крана в Йокогаме, – тихо ответила Кохару, глядя ему прямо в глаза.
Улыбка Тэцуи не дрогнула, но в глубине стальных зрачков мелькнула опасная, острая искра.
– Доказательства, Кохару? – протянул он мягко, почти ласково. – Полиция закрыла дело. Несчастный случай на производстве. Твой отец был неосторожен. Возраст, слабые нервы, невнимательность к деталям. Бизнес требует жесткой руки. Он не выдержал темпа.
– Он не захотел пускать контрабанду оружия через свои доки, – отрезала она. – И ты убил его за это.
– Какая потрясающая память, – Тэцуя покачал головой, любуясь ее несгибаемой стойкостью. – Именно это мне в тебе и нравится. Ты не сломалась. Большинство девок на твоем месте уже пошли бы по рукам или сбросились с моста. А ты стоишь здесь. В халате за три тысячи йен, с синяками под глазами, но смотришь на меня так, словно это ты держишь пистолет у моего виска.
Он сунул руку во внутренний карман пальто и достал длинный белый конверт из плотной бумаги.
– Я пришел по делу. В бухгалтерии клиники лежит счет за следующий квартал. Содержание тети Сидзуэ в этом отделении, экспериментальные таргетные препараты, аренда аппарата ИВЛ последней модели. Девять миллионов йен, сестренка.
Он протянул конверт вперед. Бумага слегка качнулась между его длинными, унизанными серебряными перстнями пальцами.
– Здесь чек на всю сумму. И даже больше. Хватит на то, чтобы перевести ее в отдельную вип-палату с личной сиделкой. Тебе больше не придется брать ночные смены. Ты сможешь спать, Кохару. Сможешь нормально дышать.
Кохару даже не взглянула на конверт. Ее руки оставались опущенными вдоль тела.
– Какова цена?
– Сущие пустяки, – хмыкнул Тэцуя. – Ты подпишешь отказ от прав на земельный участок старых складов в Йокогаме. Тот клочок земли, который твой отец оформил на тебя перед самой смертью. Мне нужна эта земля для логистического узла «Черной стали». И... ты перестанешь смотреть на меня как на врага. Начнешь работать штатным врачом в одной из моих клиник. Мне нужны надежные люди, умеющие молчать и зашивать огнестрельные раны без лишних вопросов.
Кохару медленно подняла глаза на брата. На ее губах появилась слабая, холодная усмешка.
– Ты боишься, Тэцуя.
Пепельные брови мужчины слегка приподнялись.
– Я? Чего же?
– Земля в Йокогаме — единственный порт, куда твои люди не могут зайти легально, – произнесла она вкрадчиво, и ее бархатный голос звучал сейчас как скальпель, вскрывающий гнойник. – Ты пытаешься расширить влияние, но тебе перекрыли кислород. Кто-то очень большой и очень сильный наступает тебе на пятки. Ты ведешь войну на два фронта, и у тебя кончаются ресурсы. Поэтому ты пришел ко мне. Торговаться жизнью моей матери.
Лицо Тэцуи медленно окаменело. Вся напускная вальяжность слетела с него, обнажив истинную сущность — жестокого, расчетливого хищника, привыкшего переламывать чужие кости.
– Ты слишком много думаешь, сестренка, – процедил он сквозь зубы. – Твоя проницательность выйдет тебе боком. Синдзюку сейчас — не то место, где стоит задавать вопросы. Ночью мы загнали в угол одну очень крупную рыбу. Очень опасную бешеную собаку. Скоро этот город очистится от старой грязи. «Черная сталь» встанет во главе Токио. И когда это произойдет, просить меня о помощи будет поздно.
Кохару почувствовала, как по спине пробежал ледяной холод. *«Ночью мы загнали крупную рыбу...»* Он говорил о Майки. Тэцуя был уверен, что его люди добили главу «Бонтена». Он не знал, что эта «бешеная собака» несколько часов назад пила кофе на ее кухне и спала под ее колыбельную.
Она сделала полшага вперед, сокращая дистанцию. Ее серебряные волосы блеснули под люминесцентными лампами.
– Забери свой чек, Тэцуя, – сказала она так тихо, что звук едва долетал до его ушей, но в каждом слове звенел нерушимый гранит. – Я не продам память об отце. И я не возьму у тебя ни единой йены, даже если мне придется собирать милостыню на улицах. Моя мать жива не благодаря твоим грязным подачкам. Она жива, потому что я борюсь за нее каждую секунду.
Она отвела взгляд в сторону двери палаты.
– А теперь убирайся отсюда. Если ты еще раз появишься на этом этаже, я вызову охрану и полицию. И поверь мне, я найду способ рассказать прессе, откуда у благотворительного фонда «Черной стали» берутся деньги на медицинские счета.
Тэцуя смотрел на нее долгие, невыносимо напряженные секунды. Мышцы на его скулах ходили ходуном. В его холодных серых глазах плескалась ярость человека, натолкнувшегося на стену, которую нельзя пробить пулями.
Затем он медленно спрятал конверт обратно во внутренний карман пальто.
– Ты пожалеешь об этом, Кохару, – произнес он ровным, лишенным интонаций голосом, в котором сквозил смертный приговор. – Гордость — плохой помощник, когда легкие наполняются кровью. Посмотрим, как долго ты продержишься, когда счета начнут расти.
Он развернулся и пошел по коридору прочь. Звук его тяжелых кожаных туфель эхом отдавался от кафельных стен, пока окончательно не стих за поворотом к лифтам.
Кохару осталась стоять на месте. Она медленно прислонилась спиной к прохладной стене и закрыла глаза. Сердце колотилось в груди, как птица в клетке. Девять миллионов йен. Сумма, неподъемная для рядового врача даже за десять лет непрерывной работы. Срок оплаты — конец следующего месяца.
Она сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони до боли.
– Я справлюсь, – прошептала она в пустой коридор. – Я что-нибудь придумаю.
***
Вечер опустился на Токио свинцовым полотном. Дождь, затихший днем, возобновился с новой силой, превращая неоновые улицы Сибуи и Синдзюку в размытый, дрожащий калейдоскоп огней.
Смена Кохару закончилась в восемь вечера. После встречи с Тэцуей день превратился в бесконечную череду рутинных медицинских манипуляций: перевязки, установка капельниц, заполнение историй болезни, консультации с профессором Ямамото по поводу новых препаратов. Все это время в голове набатом стучала одна и та же цифра: девять миллионов.
Она вышла из служебного входа больницы, раскрывая свой старый черный зонт. Ветер тут же попытался вырвать спицы из тонкой ткани, швырнув в лицо холодные брызги.
Кохару поправила воротник пальто и заколку на левом виске, собираясь направиться к станции метро. Но стоило ей сделать несколько шагов по темному тротуару больничного сквера, как ее слух уловил странный звук.
Низкий, утробный рокот мощного двигателя.
У обочины, наполовину скрытый кронами старых гинкго, стоял длинный черный седан с наглухо тонированными стеклами. Никаких опознавательных знаков, дорогая представительская модель, абсолютно чужеродная для бедного квартала, прилегающего к больнице.
Задняя дверь автомобиля мягко щелкнула и приоткрылась.
Из полумрака салона на мокрый асфальт ступил человек. Высокий, с неестественно прямыми плечами, в темно-фиолетовом строгом костюме. На его лице, пересекая правый глаз и щеку, белел длинный, уродливый шрам. Взгляд единственного здорового глаза был тяжелым, сканирующим, полным настороженности бойца, привыкшего оценивать угрозу за доли секунды.
Какучё.
Кохару не знала его имени, но безошибочно узнала породу. Это был не уличный отморозок из мелких банд, которых пачками привозили в приемный покой по субботам. Это был один из верховных силовиков синдиката.
– Хошико Кохару? – произнес он. Голос был низким, спокойным, но в нем слышалась привычка отдавать приказы, не терпящие возражений.
Кохару остановилась. Рука под тканью пальто машинально сжала баллончик со слезоточивым газом, который она всегда носила в кармане, хотя прекрасно понимала: против такого человека он будет бесполезен.
– Кто вы? – спросила она ровно.
– Тот, кто доставит вас к человеку, которому вы сегодня спасли жизнь, – ответил шрамированный мужчина, делая шаг в сторону и жестом указывая на открытую дверь автомобиля. – Прошу вас сесть в машину, Хошико-сан. Без глупостей. Если бы мы хотели причинить вам вред, вы бы уже не стояли на этом асфальте.
Кохару замерла. Внутри вспыхнула яростная вспышка возмущения: этот беловолосый мальчишка обещал исчезнуть. Обещал не впутывать ее.
Но следом за возмущением пришел холодный расчет. Если Майки прислал за ней своих людей, значит, дело касалось либо его ухудшившегося состояния, либо... информации о Тэцуе. Отказ сейчас мог спровоцировать бойню прямо под окнами палаты ее матери.
– Уберите зонт, – сказала она спокойно, подходя к автомобилю. – Он мокрый, испачкает вам кожаный салон.
Мужчина со шрамом на долю секунды опешил от ее абсолютного, почти бытового спокойствия перед лицом смертельной опасности. В его глазу мелькнуло нечто, похожее на уважение. Он молча перехватил у нее зонт, закрыл его и помог ей сесть на мягкое кожаное сиденье.
Машина плавно тронулась с места, растворяясь в плотном потоке вечернего токийского трафика.
***
Они ехали не в мрачные трущобы и не в заброшенные промышленные зоны.
Автомобиль поднялся по серпантину к элитному району Роппонги, свернув на подземную парковку одной из высотных башен из стекла и бетона. Скоростной лифт взлетел на сороковой этаж за считанные секунды, заставив уши слегка заложить от перепада давления.
Когда двери лифта бесшумно разошлись в стороны, Кохару оказалась в огромном пентхаусе.
Пространство поражало минимализмом и леденящей пустотой. Панорамные окна от пола до потолка открывали захватывающий вид на ночной Токио, залитый миллионами огней, похожих на раскаленные угли. Пол из темного полированного дерева отражал тусклый свет скрытых потолочных ламп. Никаких лишних деталей, картин или признаков уюта. Лишь тяжелая дизайнерская мебель и гнетущая, звенящая тишина.
У самого окна, спиной к ней, стоял человек.
Майки.
Он сменил растянутую серую футболку Кохару на свободную черную рубашку из тонкого шелка, расстегнутую на верхние пуговицы, и свободные темные брюки. Его светлые волосы были небрежно зачесаны назад, открывая тонкие черты лица. Он смотрел вниз, на копошащийся в дождевой мгле мегаполис, держа в правой руке стакан с ледяной водой.
Какучё молча поклонился его спине и отступил обратно к лифту, оставив их одних. Двери закрылись с глухим шипением.
– Ты нарушил обещание, – произнесла Кохару. Ее голос разрезал тишину пентхауса мягко, но отчетливо. – Ты сказал, что мы больше не увидимся.
Майки медленно повернулся.
В свете ночного города его лицо казалось высеченным из белого мрамора. Черные, бездонные глаза скользнули по ее фигуре — по мокрым серебряным волосам, по пальто, пахнущему дождем и больничными антисептиками.
– Я сказал, что не трогаю тех, кто не держит оружия, – тихо возразил он. – Но я не обещал, что исчезну.
Он подошел ближе. Его походка была легкой, но Кохару, как врач, заметила, что он едва заметно щадит левую сторону корпуса.
– Зачем ты привез меня сюда? – спросила она, не отступая ни на шаг, когда он остановился в метре от нее. – Тебе стало хуже? Разошлись швы?
Майки издал тихий, горький смешок.
– Нет. Твои швы держатся крепко. Какучё пытался вызвать ко мне нашего штатного хирурга, но я выставил его за дверь. Мне не нужны другие врачи.
– Тогда в чем дело? Мне нужно возвращаться. У меня дома дежурный чемодан, завтра утром...
– Тэцуя приходил к твоей матери сегодня, – перебил ее Майки.
Кохару замерла. Воздух в легких на секунду застыл.
– Откуда ты знаешь?
– «Бонтен» знает все, что происходит в этом городе, Кохару, – ответил он, и в его глазах клубилась та самая первобытная, сокрушительная тьма, которая дремала в нем годами. – Мои люди следили за больницей. Твой брат пытается давить на тебя. Он хочет забрать твою землю в порту Йокогамы, чтобы перекрыть нам доступ к поставкам с моря. И он готов задушить твою мать, чтобы получить твою подпись.
– Я отказала ему, – холодно сказала она. – Это мои проблемы, Майки. Моя семья. Моя война.
– У тебя нет оружия для этой войны, – отрезал он, делая еще шаг вперед. Теперь он стоял так близко, что Кохару чувствовала исходивший от него слабый запах ментола, железа и дорогого мыла. – У тебя есть только твои руки, твой скальпель и твое проклятое упрямство. Но против «Черной стали» это не работает. Тэцуя не остановится. Если ты не подпишешь бумаги, аппарат твоей матери просто «случайно» отключится от сети во время следующей грозы.
Слова Майки ударили ее под дых сильнее, чем любой физический удар.
Она знала. В глубине души она прекрасно знала, на что способен Куроганэ Тэцуя. Он уже убил ее отца. Жизнь тетки с больными легкими для него не стоила ровным счетом ничего.
Кохару опустила голову. Серебряные пряди упали на ее лицо, скрывая глаза. Плечи ее, обычно такие прямые и гордые, на мгновение дрогнули под невыносимым грузом бессилия.
– Чего ты хочешь? – прошептала она. Голос ее впервые за все время потерял свою спасительную уверенность, став ломким, усталым. – Зачем ты говоришь мне это? Чтобы поглумиться? Чтобы показать, насколько я беспомощна со всей своей медициной?
Майки молчал.
Он смотрел на эту девушку, которая прошлой ночью бесстрашно шагнула в темный проулок навстречу смерти, которая шила его разорванную плоть без единого колебания, которая пела для него песню, заглушившую ад в его голове. Он видел, как трескается ее броня. И это зрелище вызвало в нем странное, почти забытое чувство — не ярость, не жажду разрушения, а глухую, ревнивую потребность защитить.
Он медленно поднял руку.
Его пальцы — тонкие, с загрубевшими от оружия костяшками — коснулись ее виска. Осторожно, почти благоговейно он заправил выбившуюся серебряную прядь за ухо, коснувшись кончиками пальцев холодной металлической заколки.
Кохару вздрогнула от этого прикосновения, но не отшатнулась.
– Я хочу предложить тебе сделку, – произнес Майки. Его голос звучал удивительно тихо, проникновенно, без тени привычной безжалостности криминального босса.
– Какую сделку?
– Клиника святого Луки с сегодняшнего дня принадлежит фонду «Бонтен», – сказал он так просто, словно говорил о покупке пачки сигарет. – Счет твоей матери закрыт. Она получит лучших профессоров из Швейцарии, любые лекарства и пожизненный уход. Ее палату будут круглосуточно охранять мои люди, замаскированные под персонал. Ни один человек Тэцуи не подойдет к ней ближе, чем на пушечный выстрел.
Кохару резко вскинула голову. Ее голубые глаза расширились от шока.
– Что?.. Майки, ты... ты не можешь просто так...
– Могу, – оборвал он ее. – Для меня эти девять миллионов — пыль. Ничто.
– Но бесплатного сыра не бывает, – ее голос снова обрел твердость, хотя губы слегка подрагивали. – Что ты потребуешь взамен? Мою землю в Йокогаме?
– Мне плевать на твои склады, – Майки скривил губы в слабой, почти печальной усмешке. – Землю я заберу у Тэцуи сам, когда снесу ему голову. Мне нужно другое.
Он опустил ладонь с ее виска на ее плечо. Пальцы сжались чуть крепче, словно он боялся, что она растворится в