Блаженное спокойствие
Холодный шелк и битое железо
Смеркалось в Токио рано, тяжело и липко.
Ноябрь соскребал с мегаполиса последние остатки золота, оставляя лишь голый скелет из сырого бетона, переплетения высоковольтных проводов и черной грязи, забивающейся в водосточные решетки. Ветер тянул с залива, принося горечь солярки и ледяную взвесь соленой воды. Воздух царапал горло, как толченое стекло.
Хошико Кохару шла по переулку в квартале Кото.
Ей нужно было забрать рецептурные бланки строгой отчетности из специализированной архивной аптеки — ветхого двухэтажного здания, спрятанного среди заброшенных текстильных складов. Профессор Ямамото предупредил, что редкие швейцарские сурфактанты для ее матери требуют специальной печати окружного медицинского департамента. Кохару не стала перепоручать это курьерам. Шесть лет самостоятельной борьбы выработали у нее почти параноидальное правило: если хочешь, чтобы кислород поступил в альвеолы вовремя, держи баллон собственными руками.
Пальто на ней было застегнуто на все пуговицы, руки спрятаны в глубокие карманы. Левая часть светло-серебряной челки была привычно прихвачена тонкой металлической невидимкой. Металл холодил кожу виска, служа своеобразным якорем, напоминавшим: держи осанку, контролируй дыхание, не показывай усталости.
Она шла быстро, но не бежала. Подошвы сапог тихо шуршали по мокрому асфальту.
Именно поэтому она услышала этот звук сразу.
Не шаги — опытные охотники не шлепают по лужам. Это был сухой щелчок переключателя радиостанции за углом трансформаторной будки и глухой, еле уловимый скрип резины о маслянистую пленку дороги.
Кохару плавно замедлила шаг, не оборачиваясь. Глаза ее, холодные и внимательные, мазнули по витрине закрытой лавки старьевщика. В темном, запыленном стекле отражалась узкая горловина проулка.
Их было четверо.
Они двигались полукругом, бесшумно, профессионально растягиваясь по флангам и отрезая путь к освещенному проспекту. Длинные черные куртки без опознавательных знаков, капюшоны натянуты до самых носов, руки в плотных тактических перчатках. Но Кохару не нужно было видеть лица, чтобы понять, кто это. У одного из них из-под рукава выглядывал край выцветшей татуировки — переплетенные звенья цепи. «Черная сталь».
Тэцуя.
Ее двоюродный брат сдержал слово. Он выждал момент, когда она оторвется от охраны клиники, выманил ее в слепую зону камер видеонаблюдения и захлопнул капкан.
*«Люди Майки не успеют, – мелькнула кристально чистая, лишенная страха мысль. – Какучё остался у больницы, приказ был охранять мать. До ближайшей группы Бонтена минимум десять минут. Значит, действовать самой».*
Она не стала кричать. Крики в трущобах Кото лишь ускоряли расправу — здешние жители давно научились захлопывать ставни при звуках чужой агонии.
Кохару резко свернула в узкую щель между двумя глухими стенами складов, намереваясь проскочить к грузовой рампе старой станции. Но стоило ей сделать пять быстрых шагов, как из темноты впереди выросла пятая фигура.
Широкоплечий мужчина с бейсбольной битой, обмотанной изолентой, перегородил выход.
– Спокойно, доктор, – осклабился он, перекатывая тяжелое дерево в ладонях. – Без резких движений. Босс хочет просто поговорить по-семейному.
Сзади уже настигали остальные четверо. Пространство сузилось до трех квадратных метров сырого кирпича и луж.
– Уйди с дороги, – произнесла Кохару.
Ее голос прозвучал удивительно ровно, низко и бархатисто, словно она делала замечание нерадивому санитару в операционной. Но в глубине этого спокойствия звенела смертоносная сталь.
– Ишь ты, какая смелая... – здоровяк шагнул вперед, протягивая руку, чтобы схватить ее за воротник пальто.
Это была его ошибка.
Кохару не была бойцом уличных банд. Она не умела бить с разворота и ломать челюсти кастетами. Но она семь лет изучала анатомию человеческого тела. Она знала каждый нервный узел, каждую фасцию, каждую точку, где тончайшее волокно отделяет сознание от паралича.
Ее рука выскользнула из кармана не пустой. Между пальцами тонко блеснуло съемное лезвие хирургического скальпеля номер одиннадцать — остроконечное, треугольное, предназначенное для пункций и разрезов сосудов, которое она всегда носила в стерильном пенале в чехле стетоскопа.
Она не стала замахиваться. Кохару мягко шагнула навстречу здоровяку, поднырнув под его широкую руку, и с хирургической выверенностью полоснула лезвием по внутренней стороне его правого предплечья — прямо по сухожилиям лучевого сгибателя запястья.
Раздался мокрый треск ткани и кожи. Мужчина взвыл: его пальцы мгновенно разжались, не в силах удержать биту, и тяжелое дерево глухо упало в грязь. Рефлекторно он согнулся пополам, хватаясь за брызжущую кровью руку.
Но их было слишком много.
Сзади на нее обрушилась тяжелая масса. Кохару успела развернуться, полоснув по воздуху, но второй нападающий сбил ее руку тяжелым ударом трубы. Скальпель со звоном отлетел в лужу. Острая вспышка боли обожгла запястье Кохару — тонкие кости выдержали, но надкостницу прошило огнем.
Чьи-то грубые пальцы впились в ее серебряные волосы, безжалостно дергая назад. Голова запрокинулась. Кохару увидела серые, бегущие по небу тучи и мерцание далеких звезд.
– Сука! – прошипел кто-то над ее ухом. – Резать вздумала?!
К ее лицу прижалась плотная тряпка, пропитанная резким, химически сладковатым составом.
Хлороформ вперемешку с ветеринарным седативным. Кустарная, грязная смесь.
Кохару мгновенно задержала дыхание, запечатав гортань. Она знала: три вдоха этой дряни вызовут отек гортани и токсическую энцефалопатию. Она изо всех сил ударила каблуком сапога назад, целясь в берцовую кость держащего ее амбала. Послышался хруст, мат, но тиски не разжались. Второй нападающий с силой ударил ее под дых.
Удар выбил воздух из легких. Диафрагма спазмировалась, заставив организм сделать судорожный, предательский вдох.
Ядовитая сладость хлынула в трахею, обжигая слизистую.
Мир перед глазами Кохару раскололся на тысячи дрожащих осколков. Звуки дождя и ругани бандитов стали вязкими, далекими, словно их пропустили через толщу болотной воды. Мышцы отказались повиноваться, превратившись в мокрую вату. Но даже проваливаясь в черную воронку химического обморока, она не зажмурилась. Ее спокойные голубые глаза неотрывно смотрели на серые осенние облака, пока тьма окончательно не поглотила сознание.
***
Пробуждение было похоже на всплытие со дна замерзшего пруда.
Сначала вернулась боль — тупая, пульсирующая в затылке, куда, судя по всему, пришелся удар при погрузке в машину. Затем во рту разлилась едкая горечь седативного средства, вызывающая тошноту и металлический привкус на корне языка.
Кохару не пошевелилась. Она даже не открыла глаз.
Врачебная выдержка взяла верх над паникой первобытного страха. Первое, чему учат на курсах военно-полевой медицины: если ты очнулся в плену, оцени свое состояние, не выдавая признаков сознания.
Она провела быструю внутреннюю инвентаризацию.
Дыхание: поверхностное, легкие слегка спазмированы от яда, но дыхательные пути чисты. Сердечный ритм: синусовая тахикардия, около ста десяти ударов, реакция на токсин. Конечности: руки заведены за спинку стула, запястья стянуты жесткими пластиковыми строительными стяжками — дешево, надежно, края пластика уже врезались в кожу, перекрывая венозный отток. Лодыжки привязаны к ножкам толстой пеньковой веревкой. Пальто с нее сняли, оставив в одном тонком шерстяном свитере. Холод пробирал до костей.
Запахи.
Сырость. Старая плесень, въевшаяся в бетонные поры. Запах машинного масла, ржавчины и застарелой крови, которую пытались замыть хлорной известью, но безуспешно — этот запах Кохару узнала бы из тысячи. Это был запах разделочной.
Подвал. Глубокий, подземный бункер или складские помещения у воды — воздух вибрировал от низкого, утробного гула судовых дизелей где-то вдалеке.
Она медленно приоткрыла веки.
Свет был тусклым, ядовито-желтым. Единственная голая лампа накаливания в проволочной корзине свисала с низкого потолка на длинном шнуре, мерно покачиваясь от сквозняка. Тени на серых, покрытых потеками стенах плясали ломаными изломами.
Кохару сидела на тяжелом деревянном стуле посреди пустого квадратного помещения. Ни окон, ни вентиляционных решеток — только массивная стальная дверь с герметичным запорным вентилем. На полу перед ней блестела темная лужица воды.
А прямо напротив нее, прислонившись бедром к старому металлическому верстаку, стоял человек.
Куроганэ Тэцуя.
Он сменил вчерашнее кашемировое пальто на темный свитер крупной вязки с закатанными рукавами, обнажавшими бледные жилистые предплечья. В руках он держал ее тонкую металлическую заколку — ту самую, что держала ее челку на левом виске. Он вертел ее между пальцами, заставляя сталь тускло поблескивать в свете лампы.
– Наконец-то, – негромко произнес он, не оборачиваясь. – Двадцать три минуты. Дольше, чем я рассчитывал. Видимо, чистый воздух клиники святого Луки укрепил твою печень, сестренка.
Кохару выпрямила спину, насколько позволяли пластиковые стяжки. Серебряные волосы, лишенные привычной фиксации, рассыпались по ее плечам, закрывая левую сторону лица. Она мягко тряхнула головой, отводя пряди назад. Ее лицо было бледным, под глазами залегли темные круги, но во взгляде голубых глаз не было ни капли страха.
Лишь арктический, оценивающий холод.
– Раствор кустарный, Тэцуя, – произнесла она. Ее голос охрип от паров хлороформа, но интонация оставалась прежней — ровной, мягкой, властной. – В нем избыток хлористого этила. Если твои цепные псы продолжат глушить им людей, у кого-нибудь начнется отек легких прямо в багажнике. Придется хоронить испорченный товар.
Тэцуя замер. Он медленно повернул голову. В его стальных, полированных глазах на секунду промелькнуло искреннее, неподдельное изумление, которое тут же сменилось кривой, злой усмешкой.
– Ты связана по рукам и ногам в подвале, из которого еще никто не выходил живым без моего разрешения, – он подошел ближе, останавливаясь в шаге от нее. – А ты читаешь мне лекцию по токсикологии?
– Я констатирую медицинские факты, – ровно ответила Кохару. – Ты всегда экономил на исполнителях. Отец говорил, что твоя жадность однажды сожрет твою осторожность.
При упоминании отца лицо Тэцуи дернулось. Тонкая трещина пробежала по его маске абсолютного превосходства. Он резко наклонился вперед, опираясь ладонями на подлокотники ее стула и приблизив свое лицо так близко, что Кохару почувствовала едкий запах табака и ментоловой жевательной резинки.
– Твой отец сгнил в земле, Кохару, – прошипел он ей в лицо. – И очень скоро ты присоединишься к нему, если не выбьешь из своей дурной серебряной башки эту фамильную спесь. Ты думаешь, ты особенная? Думаешь, раз тебя прикрывает эта бешеная тварь из «Бонтена», ты стала неприкасаемой?
Кохару не отстранилась. Она даже не моргнула, когда его ледяное дыхание коснулось ее щеки.
– Майки не прикрывает меня, – спокойно сказала она. – Майки платит по счетам. В отличие от тебя.
Тэцуя глухо зарычал. Его правая рука метнулась вперед, пальцы впились в ее челюсть, сжимая кости с такой силой, что зубы Кохару сжались до боли. Он заставил ее поднять голову, разглядывая багровые следы от удушья на ее шее — следы, оставленные Майки прошлой ночью.
– Платит по счетам? – Тэцуя скривил губы в отвратительной ухмылке, проводя пальцем по следам чужих пальцев на ее коже. – Вот так он платит? Душил тебя, сестренка? Ломал, как уличную шлюху? А ты терпела? Ты зашила его, отдала ему порт, продала память отца за то, чтобы этот ублюдок позволил твоей матери кашлять еще пару месяцев?!
Кохару смотрела прямо в его бешеные серые зрачки. Боль в сдавленной челюсти нарастала, но ее пульс, вопреки физиологии, начал замедляться.
Она включила свой главный защитный механизм — абсолютное клиническое хладнокровие. Она видела перед собой не всесильного босса мафии. Она видела тяжело травмированного, истеричного психопата с комплексом неполноценности, до дрожи в коленях боявшегося проиграть.
– Ты боишься его, – тихо произнесла она, едва шевеля зажатыми губами.
Пальцы Тэцуи дрогнули.
– Что ты сказала?
– Ты боишься Майки, – повторила Кохару. В ее голосе не было издевки — была лишь голая, безжалостная констатация диагноза. – Ты годами строил свою «Черную сталь», убивал, подкупал полицию, воровал у семьи. Ты возомнил себя королем ночного Токио. А потом пришел «Бонтен». И ты понял, что ты — всего лишь дворовый пес, лающий на поезд.
Она слегка наклонила голову, насколько позволяла его хватка.
– Ты ранил его в переулке. Ты думал, что загнал тигра. Но тигр выжил. И теперь ты прячешься в этом вонючем подвале, дрожа от каждого скрипа тормозов на улице, и пытаешься самоутвердиться за счет связанной женщины. Ты жалок, Тэцуя. Отец всегда знал это. Поэтому он ни за что не доверил бы тебе портовые склады.
На долю секунды в подвале повисла мертвая, оцепеневшая тишина. Слышно было только, как с ржавой трубы мерно капает вода.
Кап. Кап. Кап.
А затем Тэцуя ударил ее.
Это была короткая, поставленная пощечина наотмашь. Звук удара хлестко разорвал тишину подвала.
Голову Кохару мотнуло в сторону. Металлическая ножка стула скрипнула по бетону. Острая боль обожгла скулу, во рту разлился горячий, соленый привкус крови — край зуба рассек внутреннюю сторону щеки. Серебряные волосы закрыли ее лицо занавесом.
Тэцуя тяжело дышал, стоя над ней. Его пальцы нервно подергивались.
– Заткнись, – процедил он хрипло. – Заткнись, дрянь.
Кохару медленно, преодолевая головокружение, подняла голову.
Она сплюнула кровь на серый бетон у его начищенных туфель. Тонкая багровая струйка стекла по ее подбородку, пачкая светлый воротник свитера. Но когда она подняла на него глаза, Тэцуя невольно отступил на полшага назад.
В ее взгляде не было слез. Не было боли. Не было даже ненависти.
Там стояла такая сокрушительная, ледяная тишина, перед которой человеческая ярость казалась мышиной возней. Это была воля врача, привыкшего бороться со смертью лицом к лицу — та самая воля, которую невозможно сломать побоями.
– Твой удар слабоват, – произнесла она, и ее голос звучал все так же чисто и бархатно. – Ты заваливаешь плечо при замахе. Мышцы кора не работают. Тебе не хватает массы, Тэцуя. Во всем.
Тэцуя побелел. Ярость внутри него выжгла остатки расчетливости. Он метнулся к металлическому верстаку, с грохотом сдвигая инструменты, и вытащил из ящика тяжелую кожаную папку и армейский тактический нож в пластиковых ножнах.
Он швырнул папку ей на колени. Бумаги рассыпались.
– Отказ от прав собственности на землю в Йокогаме, – отчеканил он, вынимая нож. Лезвие с черным антибликовым покрытием хищно блеснуло в желтом свете. – Ты подпишешь его сейчас. Твои пальцы на правой руке я освобожу. Ты поставишь подпись и личную печать.
– А если нет? – спросила Кохару, глядя на бумаги.
Тэцуя подошел сзади. Он наклонился над ее плечом, положив плоскую сторону холодного лезвия на ее шею — прямо туда, где билась сонная артерия.
– Если нет... – прошептал он ей на ухо, и в его голосе зазвенело неприкрытое садистское безумие. – Я не стану убивать тебя сразу. Это слишком просто. Ты ведь так гордишься своими руками, сестренка? Твои нежные, волшебные пальчики хирурга... Я перережу сухожилия глубокого сгибателя на обеих кистях. По одному. Сначала на указательном, потом на среднем... Ты никогда больше не сможешь держать скальпель. Ты даже ложку ко рту поднести не сможешь.
Он провел острием ножа чуть выше, коснувшись мочки ее уха.
– А потом я займусь твоим голосом. Твоей прекрасной колыбельной. Пара точных надрезов на щитовидном хряще — и ты будешь только сипеть и пускать слюни до конца своих дней. А твоя мать... твоя мать задохнется в своей палате завтра в девять утра, когда мои люди перережут силовой кабель клиники. Выбирай, Кохару. Бумаги или твои руки.
Кохару закрыла глаза.
В темноте под веками она увидела лицо матери — спокойное, умиротворенное, спящее под мерный шепот концентратора. Она вспомнила отца — его широкие, пахнущие морем ладони, его тихий смех на рассвете в Камакуре. И она вспомнила Майки. Того сломленного монстра, который положил свою голову ей на плечо и замер, вымаливая тишину.
Если она подпишет — Тэцуя все равно убьет ее. Свидетели его унижения не выживают. Если она отдаст землю, «Черная сталь» начнет войну, которая зальет кровью весь Канто, и мать погибнет первой.
Она открыла глаза.
– Режь, – сказала она.
Тэцуя замер. Клинок у ее горла дрогнул.
– Что?
– Я сказала: режь, – повторила Кохару. Ее голос наполнил подвал удивительной, неземной силой. Она смотрела прямо перед собой, в серую стену. – Ты думаешь, ты можешь напугать меня болью? Я шесть лет смотрела в разверстые грудные клетки. Я видела, как плоть гниет заживо, как люди кричат от болевого шока при перитоните, как легкие разрываются от давления. Боль — это просто электрический сигнал в синапсах спинного мозга, Тэцуя. Ничто больше.
Она глубоко вздохнула, расправляя плечи.
– Ты можешь разрезать мои связки. Можешь вырвать мои голосовые связки. Но ты никогда — слышишь меня, ублюдок? — никогда не получишь то, что принадлежало моему отцу. Ты родился падальщиком и сдохнешь падальщиком. Давай. Начинай резать. Покажи, какой ты храбрый, пока Майки не пришел за твоей головой.
Лицо Тэцуи перекосило от бессильного бешенства. Он занес нож, готовый вонзить его в ее плечо...
И в этот момент земля под их ногами содрогнулась.
***
Это не было метафорой.
Бетонный пол подвала мелко завибрировал, словно где-то наверху упала многотонная балка. С потолка посыпалась серая цементная пыль. Лампа на проводе бешено качнулась, метнув длинные тени по углам.
Тэцуя замер с поднятым ножом.
Сверху, сквозь метры бетона и перекрытий, донесся приглушенный, но безошибочно узнаваемый звук.
Очередь из автоматического оружия. Сухой, отрывистый лай штурмовых винтовок, за которым последовал оглушительный металлический грохот — словно тяжелый грузовик на полном ходу протаранил въездные ворота ангара.
Затем раздался крик.
Это не был крик человека, ведущего перестрелку. Это был истошный, сорванный вопль первобытного ужаса, который оборвался булькающим хрипом.
– Какого черта?.. – прошептал Тэцуя, опуская нож.
Он метнулся к верстаку, схватил портативную рацию и нажал тангенту.
– Сакаи! Сакаи, отвечай! Что происходит на верхнем уровне?!
Из динамика рации вырвался визг статических помех, сквозь который пробивались звуки бойни: крики людей, треск ломающихся костей и тяжелые, размеренные шаги.
– ...босс!.. – сквозь помехи прорвался задыхающийся, срывающийся голос Сакаи. – Это... это они! «Бонтен»! Они снесли периметр за две минуты! Их слишком... нет, это не они! Он один! Он идет сюда!.. Он... А-а-а-а-а!
Хруст. Звук раздавленного пластика. Связь оборвалась.
В подвале снова повисла тишина. Но теперь это была не тишина могилы. Это была тишина перед сходом лавины.
Тэцуя стоял посреди комнаты, сжимая в руке бесполезную рацию. Его пепельные волосы растрепались, по бледным щекам катился холодный пот. Все его хваленое хладнокровие, весь напускной лоск испарились без следа.
– Невозможно... – бормотал он, лихорадочно оглядываясь по сторонам. – Откуда они узнали?.. Мои люди не оставляли следов! Никто не мог знать про этот бункер!
– Я знала, – негромко произнесла Кохару.
Тэцуя резко обернулся к ней, дико тараща глаза.
– Что?!
– Этот склад принадлежал транспортной компании отца, – Кохару говорила тихо, но каждое слово падало, как свинцовая дробь. – Семь лет назад ты привез его сюда перед тем, как инсценировать несчастный случай на верфях. Я нашла старые логистические накладные в его кабинете еще на первом курсе. Когда меня схватили в переулке, я успела нажать кнопку экстренного вызова на телефоне. Семь коротких гудков. Сигнал тревоги для Какучё.
Она слабо улыбнулась разбитыми губами.
– Я знала, куда ты меня повезешь, Тэцуя. Психопаты твоего типа всегда возвращаются на место своего первого триумфа. Ты слишком предсказуем.
– Ах ты сука... – прошипел Тэцуя, сжимая рукоять ножа. – Я убью тебя прямо сейчас! Я вскрою тебе горло раньше, чем они выломают эту дверь!
Он бросился к ней.
Но сделать шаг он не успел.
Снаружи, в коридоре за тяжелой стальной дверью, раздался глухой, сокрушительный удар.
Толстый металлический лист прогнулся внутрь, осыпая петли искрами. Запорный вентиль с визгом провернулся на пол-оборота.
Второй удар. Металл затрещал. Нижняя петля вылетела из бетонной коробки с оглушительным звоном, вырвав кусок стены.
И затем наступила абсолютная, звенящая пауза.
В этой паузе не было ни звука. Ни криков, ни команд к штурму. Лишь тихий, мерный стук подошв по бетонным ступеням снаружи.
Дверь не стали взламывать снова. Кто-то просто положил ладонь на покореженную сталь и с нечеловеческой, жуткой силой толкнул ее вперед.
Двухсотсантиметровая бронированная плита сорвалась с оставшихся креплений и с чудовищным грохотом рухнула на пол подвала, подняв густое облако цементной пыли.
В проеме стоял человек.
***
Он был один.
Без бронежилета, без штурмовой винтовки, без телохранителей за спиной.
Майки.
На нем были простые черные брюки и расстегнутая темно-серая куртка. Светлые волосы были растрепаны, несколько мокрых прядей упали на лоб, частично закрывая мертвые, лишенные всякого намека на человечность черные зрачки.
Но самым страшным было то, как он выглядел.
Его руки — от костяшек пальцев до самых локтей — были залиты свежей, густой кровью. Кровь стекала с кончиков его пальцев, падая на бетон тяжелыми, частыми каплями. Брызги темного багрянца алели на его бледной шее, на скуле, на светлой ткани футболки.
Он не запыхался. Его дыхание было ровным, почти неслышным. Но аура, исходившая от его невысокой, хрупкой на вид фигуры, была настолько сокрушительной, что воздух в подвале мгновенно стал ледяным.
Это был не человек. Это была чистая, первобытная смерть, принявшая плоть двадцатилетнего парня. «Черный импульс» вырвался на свободу, сожрал все преграды наверху и теперь пришел за последней жертвой.
Тэцуя попятился назад. Его ноги заплелись, он с грохотом сбил верстак, с которого посыпались гаечные ключи и обрезки труб. Нож в его руке мелко, позорно дрожал.
– Т-ты... – выдавил из себя лидер «Черной стали». Голос его сорвался на визгливый фальцет. – Сано... Стой там! Стой, или я пристрелю ее!
Он лихорадочно полез свободной рукой под свитер, пытаясь вытащить пистолет из наплечной кобуры.
Майки даже не посмотрел на него.
Его черные, затянутые смоляной бездной глаза медленно скользнули по комнате и остановились на Кохару.
Он увидел ее.
Привязанную к стулу. Бледную. Растрепанные серебряные волосы, закрывающие висок. Пластиковые стяжки, врезавшиеся в тонкие запястья до синевы. Кровь на ее губах. И багровый, наливающийся синяк на нежной белой коже скулы.
В ту же секунду что-то внутри Майки переломилось окончательно.
Глаза его расширились. Тьма, клубившаяся в нем, превратилась в безмолвный ядерный взрыв. Ни единого звука не сорвалось с его губ — ни рыка, ни крика. Лишь воздух вокруг него словно сжался в тугой вакуум.
Тэцуя наконец выдернул пистолет. Черный ствол «Глока» метнулся в сторону Кохару.
– Сдохни!.. – завопил Куроганэ.
Майки исчез.
Для человеческого глаза это движение было смазанной тенью. Прежде чем палец Тэцуи успел дожать спусковой крючок на пару миллиметров, Майки уже был перед ним.
Удар ногой с разворота пришелся точно в кисть, сжимавшую оружие. Раздался сухой, мерзкий хруст ломающихся пястных костей. Пистолет вместе с двумя оторванными пальцами улетел в дальний угол подвала, врезавшись в стену.
Тэцуя даже не успел закричать от боли.
Второй удар — прямой, сокрушительный удар кулаком — врезался ему точно в середину грудины. Звук ломающихся ребер был похож на треск сухих веток под колесом грузовика. Тело Куроганэ весом под восемьдесят килограммов оторвало от пола и швырнуло назад. Он с чудовищной силой ударился спиной о кирпичную кладку и рухнул на колени, хаская ртом воздух и захлебываясь хлынувшей из легких пенистой кровью.
Майки сделал шаг к нему. Его походка была неспешной, плавной.
Он наступил подошвой тяжелого ботинка на раздробленную кисть Тэцуи, медленно перенося вес тела. Куроганэ забился в конвульсиях, из его горла вырвался хриплый, свистящий визг, полный нечеловеческой муки.
– Не... надо... – хрипел Тэцуя, глядя снизу вверх на бледное лицо чудовища. – Пощади... Сано... Я отдам все... порты... склады...
Майки медленно наклонил голову набок. На его лице не было ярости. Не было торжества. Было лишь абсолютное, механическое любопытство палача, разглядывающего раздавленное насекомое.
Он поднял ногу.
Его цель была ясна: один точный удар пяткой в основание черепа, который превратит голову Куроганэ Тэцуи в месиво из костей и мозговой ткани, поставив точку в истории «Черной стали».
– Майки.
Слово прозвучало тихо. Но оно пробило грохот рушащегося мира, как луч солнца пробивает толщу воды.
Нога Майки замерла в воздухе в сантиметре от виска скулящего мужчины.
Черные зрачки парня дрогнули. Он медленно, словно через чудовищное сопротивление собственного темного импульса, повернул голову.
Кохару сидела на стуле.
Она смотрела прямо на него. Ее серебряные волосы растрепались, по бледной щеке ползла кровь, но голубые глаза оставались чистыми, спокойными и бесконечно глубокими. Ни капли страха перед монстром, залитым чужой кровью.
– Достаточно, – произнесла она.
Ее бархатный, мягкий голос заполнил пространство подвала. В нем не было мольбы. В нем была та самая нерушимая врачебная власть, которая останавливает безумие.
– Не убивай его здесь, – продолжала она, не отводя взгляда от его черных зрачков. – Если ты разобьешь ему череп, полиция перекроет все порты. Начнутся облавы. Они заблокируют счета фонда. Моей матери перекроют кислород.
Майки смотрел на нее. Мышцы его лица напряглись, зубы сжались так, что на скулах вздулись желваки. Внутри него выла и бесновалась тьма, требуя завершить ритуал крови, требуя уничтожить ублюдка, посмевшего прикоснуться к ней.
– Он... тронул тебя, – выдохнул Майки. Его голос был хриплым, механическим, похожим на скрежет точильного камня