Брат
Прозрение сквозь пепел и кровь
Зелье исцеления высшего ранга обладало вкусом талого снега, смешанного с едким привкусом спирта и перетертой мяты. Но стоило ему просочиться в истерзанную гортань, как холод мгновенно превратился в адское, раздирающее пламя.
Мое тело выкручивало. Кости, раздробленные наэлектризованными кулаками Юки, с хрустом и треском вправлялись обратно в суставные сумки. Мышцы груди сокращались в яростном спазме, сшиваясь тысячами тончайших магических нитей. Я задыхался, прижавшись лбом к покрытому гарью и крошкой гранитному полу. Каждое срастающееся ребро отдавало в виски тупым, раскаленным молотом.
Но физическая боль была лишь каплей в океане. Она была осязаемой, понятной, привычной для того, кто годами балансировал на грани между жизнью и небытием.
Настоящий ад разверзался глубже — там, где прежде незыблемой скалой возвышалось мое собственное эго.
Я с трудом перевернулся на спину, уставившись в зияющий пролом потолка. Высоко над разрушенным пентхаусом кружились тяжелые, напитанные влагой тучи, и редкие холодные капли начинали падать мне на лицо, смывая серый налет копоти и корку запекшейся крови.
Внутри моей души царила мертвая тишина.
Обычно она была наполнена тихим, уверенным шепотом сотен тысяч теней. Я привык чувствовать их дыхание, их собачью преданность, их готовность по первому взмаху моей руки разорвать этот мир в клочья. Тьма Ашборна всегда была моим верным плащом, моей абсолютной броней от любых невзгод реальности. Я считал себя воплощением Смерти. Я искренне верил, что перерос само понятие человеческой слабости.
Но один-единственный удар Юки — концентрированный, чистый, лишенный малейшей театральности разряд первородной лазурной плазмы — обратил мою непобедимую армию в прах. Мои теневые солдаты не просто пали; их сущность расщепило, растворило, словно дешевый дым на ветру. Беру, Игрит... они даже не успели понять, что произошло, прежде чем буря выжгла сами узлы связи между нашими душами.
«Как я мог быть настолько слеп?» – эта мысль ударила под дых сильнее, чем колено младшего брата.
Я поднял перед собой руку. Пальцы мелко, предательски дрожали. Ногти были сорваны до мяса, под ними запеклась гранитная пыль — след того, как я, униженный и сломанный, полз по собственному разрушенному жилищу за спасительным фиалом. Владыка Теней, победитель верховных драконов, переписавший таймлайн целой вселенной... полз на брюхе, скуля и захлебываясь рвотой.
И отец видел это. Он стоял надо мной — высокий, невозмутимый, наделенный силой сияющих Владык — и в его глазах не было ни капли той жалости, которую я привык презирать. В них был лишь ледяной приговор судьи.
*«Вспомни, каково это — быть смертным».*
Слова отца эхом отдавались в черепе, сотрясая все основы моего естества.
Сквозь эту невыносимую, ноющую боль внутри меня словно рухнула плотина, удерживавшая гнилые, застоявшиеся воды. Внезапно, с пугающей, беспощадной кристальной ясностью, я увидел себя со стороны.
Не того Джинву, портреты которого печатали на обложках мировых журналов. Не того загадочного полубога, перед которым пресмыкались министры Японии, США и Кореи. Я увидел то, во что я превратился на самом деле.
Монстр. Напыщенный, самодовольный ублюдок, опьяневший от крови и чужого раболепия.
Когда это началось? Когда та черта, отделявшая защитника от тирана, стерлась без следа?
Я вспомнил свои первые шаги в Ассоциации. Вспомнил те жалкие подземелья ранга E, где гоблины казались мне кошмарными великанами. Я вспомнил, как дрожали мои колени, как рвался старый дешевый клинок о шкуры волков, как я прятал слезы от матери и Джины, возвращаясь в нашу крошечную квартирку с синяками по всему телу. Тогда у меня не было ничего, кроме одного простого желания — защитить их. Оплатить больничные счета. Дать сестре возможность учиться. Выжить любой ценой ради тех, кого я люблю.
А что случилось потом?
Система дала мне силу. Она кормила меня очками характеристик, как дрессированного зверя мясом, поднимая все выше по пирамиде могущества. И с каждым новым уровнем, с каждым поверженным монархом я незаметно для самого себя отрывался от земли. Я начал смотреть на людей сверху вниз. Мне стало казаться, что если они слабы, если они не способны противостоять угрозам из врат, то их жизни стоят не больше, чем горсть песка под моими ногами.
Я перестал навещать мать. Я отмахивался от звонков сестры, поручая заботу о них безликим теневым солдатам, спрятанным в их тенях, словно тюремным надзирателям. Я считал, что мое время слишком драгоценно для семейных ужинов, ведь я «вершил судьбы мира». Я замкнулся в башне из слоновой кости, окружив себя теми, кто пел мне дифирамбы.
Неподалеку послышался хриплый, прерывистый вдох.
Я с усилием сел, опершись ладонью о битый мрамор, и посмотрел в угол, где среди тлеющих обломков дивана лежала Ча Хэ Ин.
Зелье, которое я на нее вылил, остановило смерть, но оно не могло сотворить чудо. Ее лицо так и осталось изуродованным — правая щека и висок превратились в бугристый, черный шрам от тяжелейшего ожога. На месте правой руки зиял уродливый культяп, наскоро затянутый свежей, неестественно гладкой кожей. Ее веки подрагивали, единственный серый глаз смотрел в пустоту разрушенного холла, а губы беззвучно шевелились.
Она была жива. Но в ней больше не было той надменной, грациозной силы, которой она так кичилась еще пару часов назад.
Я смотрел на нее и чувствовал лишь глухую, ледяную пустоту.
Юки был прав. Каждое слово, которое мой младший брат выплюнул перед боем, было чистой, незамутненной правдой, от которой я так упорно закрывал глаза. Хэ Ин была паразитом. Но самое страшное заключалось в том, что я сам позволил ей стать таковой.
Она привязалась ко мне не из-за того, кем я был глубоко внутри. Ее привлекал не Сон Джинву — испуганный мальчик, выживший в двойном подземелье. Ее манил ореол непобедимости. Ей нравилось осознавать, что она делит постель с существом, способным уничтожать континенты. Она упивалась чужим страхом, купалась в лучах славы, которая ей не принадлежала, и всячески раздувала во мне пламя гордыни. Каждый раз, когда она с презрительной улыбкой говорила о слабости других охотников, она лишь кормила моего внутреннего демона.
А я принимал эту лесть за преданность. Я считал ее равной себе только потому, что она удачно дополняла мой образ грозного владыки.
Как же это было жалко.
– Ты… чудовище… – всплыли в памяти ее слова, сорвавшиеся с обугленных губ в момент агонии.
Я криво, болезненно усмехнулся. В этой фразе была вся суть наших отношений. Стоило божественной броне треснуть, стоило молниям Юки содрать с нас золоченую мишуру — и на свет вылезла неприглядная, мерзкая истина. Она не любила меня. Она боялась и боготворила силу. А потеряв ее частицу, тут же обвинила во всем меня.
Но винить ее было бессмысленно. Рыба гниет с головы. Она была лишь отражением моей собственной болезни.
Дождь усиливался. Холодные струи теперь хлестали по руинам пентхауса вовсю, смывая копоть, превращая пыль в серую жидкую грязь. Ветер трепал лохмотья моей черной одежды.
Я медленно поднялся на ноги. Мышцы отозвались глухим протестом, магические каналы пульсировали остаточным жаром чужой стихии. Мой резерв маны восстанавливался с черепашьей скоростью — молния Юки оставила глубокие энергетические ожоги в самой ткани моей души. Теперь мне потребуются недели, если не месяцы, чтобы вернуть прежний контроль над Тьмой.
И в этот миг до меня окончательно дошел истинный смысл того, что произошло.
Юки.
Мой младший брат с взъерошенными черными волосами и небесно-голубыми глазами, в которых плескался первородный шторм. Парень, чью силу я считал вторичной, почти незначительной на фоне своего безграничного теневого легиона.
Он пришел сюда не для того, чтобы свергнуть меня. Если бы Юки хотел занять трон, он бы не оставил мне шанса доползти до зелья. Он мог испепелить мой мозг одним щелчком пальцев, когда я лежал у его ног. Он мог превратить меня в горстку пепла, развеянную ветром над Сеулом.
Но он не стал этого делать.
Он бил с яростью, но эта ярость была выверена с хирургической точностью. Он методично, кость за костью, ломал мое тело, сокрушая именно то, чем я больше всего гордился — мою физическую несокрушимость. Он вырвал руку Хэ Ин, лишив ее возможности держать меч, потому что именно оружие делало ее опасной подстрекательницей, опьяненной безнаказанностью.
Юки пришел не убивать. Он пришел выжигать заразу.
А отец?.. Отец благословил его на это. Сон Ильхван, человек, прошедший через кошмары измерений, служитель высших сил, видел, в какую бездну катится его старший сын. Отец мог вмешаться сам. Но он позволил младшему брату стать карающим мечом. Почему?
Потому что пощечина от равного ранит лишь тело. Но сокрушительное поражение от того, кого ты считал слабее себя, бьет прямо по гнилой гордыне, раскалывая ее на мелкие осколки.
Они спасли меня.
Это осознание обрушилось на меня с такой силой, что я едва удержался на ногах. Дыхание перехватило, к горлу подкатил горький, удушливый ком.
Они не предали меня. Они не отвернулись. Они сделали единственное, что еще могло вытащить мою душу из той трясины, куда я стремительно погружался. Если бы они промолчали, если бы они позволили мне и дальше упиваться властью рядом с этой искалеченной девкой, через год я стал бы вторым Антаресом. Я бы начал казнить несогласных. Я бы превратил Землю в свой персональный склеп, искренне веря, что творю высшее благо.
Отец и брат совершили над моим разумом жестокую, кровавую ампутацию. Они вырезали опухоль, не заботясь о наркозе, потому что времени на уговоры уже не оставалось.
Я посмотрел на свои руки. На грязь и кровь, въевшиеся в кожу.
Впервые за бесконечно долгое время фиолетовое пламя в моих глазах не вспыхнуло надменным, подавляющим огнем. Оно теплилось слабым, едва заметным огоньком, очищенным от нагара ложного всемогущества.
– Спасибо... – хриплый, надтреснутый шепот сорвался с моих губ и мгновенно растворился в шуме ночной грозы. – Спасибо вам, черт побери.
Я повернулся к Хэ Ин. Женщина тихо стонала, приходя в себя, но не решаясь открыть глаза. Она боялась увидеть то, что осталось от ее мира.
Я подошел к расколотой консоли связи, чудом уцелевшей среди завалов прихожей. Протянув руку, нажал на кнопку экстренного вызова службы спасения Ассоциации охотников.
– Говорит Сон Джинву, – произнес я ровным, глухим голосом, не узнавая собственный тембр. В нем больше не было металла владыки, осталась лишь бесконечная усталость. – В моем пентхаусе чрезвычайная ситуация. Охотница Ча Хэ Ин тяжело ранена. Ампутация конечности, множественные магические ожоги. Высылайте бригаду целителей S-ранга немедленно.
На том конце провода послышался панический вдох оператора, посыпались испуганные вопросы, но я просто сбросил вызов.
Целители Ассоциации справятся. Ее жизни больше ничего не угрожало. Они залатают то, что можно залатать, и устроят ее в лучшую клинику страны. Но на вершину славы она больше не вернется никогда. Как и в мою жизнь.
Я скользнул взглядом по ее сжавшейся фигурке в последний раз.
– Прощай, Хэ Ин, – тихо сказал я. – Надеюсь, шрамы помогут тебе вспомнить, каково это — быть человеком.
Не дожидаясь воя сирен, который уже начинал доноситься с нижних улиц ночного Сеула, я развернулся и направился к краю пролома.
Ветер рвал мокрую ткань на моей груди. Далеко внизу мерцали огни мегаполиса — хрупкие, теплые, живые. Там спали миллионы людей, которые не были мусором. Они были теми, ради кого я когда-то поклялся стать сильнее. Они были слабыми, но именно их слабость и делала человечество достойным защиты.
Я посмотрел на восток, туда, где за чертой города среди старых кварталов прятался скромный деревянный дом, в котором сейчас горел слабый огонек.
Там был мой отец. Там спал мой младший брат, сжимавший стакан дрожащими пальцами, переживая тяжесть совершенного греха. Они оба ждали. Не моей мести. Они ждали, смогу ли я подняться из этой грязи настоящим мужчиной, или останусь озлобленным калекой, жаждущим реванша.
Я закрыл глаза и глубоко втянул влажный, пахнущий грозой воздух.
Боль в сломанных ребрах никуда не ушла. Она пульсировала при каждом вздохе, напоминая о цене прозрения. Но эта боль больше не была унизительной. Она стала моим новым якорем. Моим щитом от гордыни.
– Я понял урок, Юки, – прошептал я в темноту, чувствуя, как на губах появляется горькая, но искренняя улыбка. – Я все понял.
Шагнув в пустоту навстречу дождю, я растворился в прохладных струях сеульской ночи, оставив ложного бога умирать на пепелище его разрушенного трона. Настоящему Сон Джинву предстояло пройти долгий, мучительный путь искупления, чтобы однажды снова иметь право взглянуть в небесно-голубые глаза своего брата.