← Назад к обзору

Братик

Тень брошенного сердца

Летнее солнце нещадно палило за окном, но плотные шторы в комнате Ахава создавали приятный полумрак, в котором время замирало. Ахав всегда был совой. Университетская привычка ложиться под утро и спать до тех пор, пока солнце не начнет поджаривать пятки, прочно укоренилась в его распорядке. Родители, Лэйк и Уайна, поначалу пытались бороться с этим режимом, устраивая утренние семейные завтраки, но быстро сдались. В конце концов, Ахав был взрослым альфой, а его «младший брат» Кинич, как выяснилось, обладал той же удивительной способностью проваливаться в глубокий сон именно в предутренние часы, когда его кошмары наконец отступали.

Ахав потянулся, чувствуя приятную ломоту в мышцах после вчерашней тренировки. На часах было начало второго дня. В квартире стояла неестественная, звенящая тишина. Обычно в это время Лэйк возился на кухне, а Уайна либо работал в кабинете, либо негромко обсуждал что-то по телефону. Но сейчас дом казался пустым.

– Пап? Отец? – хриплым со сна голосом позвал Ахав, выходя в коридор.

Никто не отозвался. На кухонном столе он обнаружил записку от Лэйка: «Уехали с Уайной в опеку, нужно подписать срочные бумаги по документам Кинича. Будем к трем. Завтрак в холодильнике, присмотри за братом».

Ахав фыркнул. Присматривать за Киничем было проще простого — мальчик обычно сидел тише воды ниже травы, забившись в какой-нибудь угол с книгой. Он направился в ванную, но на полпути замер.

Из глубины коридора, со стороны комнаты Кинича, донесся странный звук. Это был не голос и не плач. Глухой, ритмичный стук, от которого по спине Ахава пробежал неприятный холодок.

*Тук. Тук. Тук.*

Словно кто-то методично ронял на пол тяжелый мешок с мукой.

– Кинич? Ты проснулся? – Ахав подошел к двери брата.

Ответа не последовало, но стук участился. Теперь он сопровождался странным хрипом, похожим на звук выходящего из легких воздуха, когда человек пытается закричать, но спазм перехватывает горло.

Ахав толкнул дверь.

– Эй, мелкотня, ты чего там... – слова застряли у него в горле.

Картина, открывшаяся ему, была страшнее любого хоррора. Кинич не сидел в кровати. Он был на полу, в самом углу, зажатый между шкафом и стеной. Его тело сотрясала крупная дрожь. Мальчик стоял на четвереньках, его пальцы судорожно скребли паркет, оставляя белесые полосы, а голова... он с пугающей силой бился лбом о пол.

– Кинич! Стой! – Ахав в два прыжка преодолел расстояние и упал на колени рядом.

Мальчик не отреагировал. Его глаза были широко открыты, но зрачки, сузившиеся до кошачьих щелочек, смотрели в никуда. По лицу градом катились слезы, смешиваясь со слюной. Он широко открывал рот в беззвучном, надрывном крике, от которого на шее вздулись жилы, но из горла вырывался лишь свистящий хрип.

– Эй, эй, тише! – Ахав попытался подсунуть ладонь под его лоб, чтобы смягчить следующий удар.

Стоило руке Ахава коснуться кожи Кинича, как мальчика выгнуло дугой. Гаптофобия и андрофобия, подогретые панической атакой, превратили его в дикого зверька. Он издал гортанный, воющий звук и начал отбиваться, беспорядочно маша руками.

– Уйди! Не надо! Не бей! – наконец прорвался голос Кинича, сорванный, неузнаваемый. – Пожалуйста, не оставляй меня там! Папа, я буду хорошим! Не выкидывай на мороз!

Ахав похолодел. Он понял. Кинич проснулся, обнаружил, что в доме никого нет (или он просто не услышал Ахава), и его израненный мозг мгновенно дорисовал самую страшную картину: его снова бросили. Снова та мусорка, снова ледяной ветер, снова одиночество и боль. Для ребенка, которого родной отец вышвырнул на улицу, тишина пустой квартиры стала триггером, обрушившим все стены, которые Лэйк и Уайна так бережно строили три года.

– Кинич, посмотри на меня! Это я, Ахав! – альфа старался говорить громко, но не кричать, помня об аудиофобии. – Никто тебя не бросил! Родители уехали по делам, они скоро вернутся!

Но Кинич его не слышал. Он был глубоко внутри своего личного ада. Он снова начал биться головой, на этот раз о стену. На обоях уже появилось небольшое красное пятно.

– Черт, ты же себя убьешь! – Ахав, отбросив все опасения, обхватил брата со спины, прижимая его руки к туловищу и блокируя движения.

Реакция была мгновенной и яростной. Кинич закричал — на этот раз в полный голос, пронзительно и страшно. Он извивался в руках Ахава, кусался, пытался ударить его затылком в лицо. Для него сейчас Ахав не был братом. Он был монстром, который пришел забрать его обратно в холод.

– Кинич, дыши! Дыши, мелкий! – Ахав удерживал его изо всех сил, чувствуя, какое хрупкое и легкое это тело. – Я здесь! Я никуда не ушел! Слышишь? Я проспал, я был в соседней комнате!

– Врешь! Врешь! – захлебывался плачем мальчик. – Вы все врете! Я мусор! Вы меня выкинули! На улице холодно... там очень холодно...

Его накрыл новый приступ клаустрофобии — объятия Ахава, призванные защитить, теперь казались ему стенами тесной клетки или тисками избивающего отца. Кинич начал задыхаться, его лицо приобрело синюшный оттенок.

– Так, ладно, ладно, отпускаю! – Ахав резко разжал руки и отсел назад, на середину комнаты. – Видишь? Я не трогаю тебя. Смотри на мои руки.

Он поднял ладони вверх, показывая, что они пусты. Кинич забился еще глубже в угол, его грудная клетка ходила ходуном, а изо рта вырывались рваные, свистящие вздохи.

– Посмотри на меня, Кинич, – Ахав заговорил максимально низким, успокаивающим тоном, который он иногда слышал у Уайны. – Я не ушел. Я здесь. Я никуда не отпущу тебя. Ты дома. Посмотри вокруг — это твоя комната. Вон твои рисунки. Вон твой папоротник на окне. Видишь?

Кинич медленно, очень медленно перевел взгляд с Ахава на окно. Его зрачки начали понемногу расширяться, возвращая ему человеческий облик.

– Холодно... – прошептал он, хотя в комнате было душно от летнего зноя. Его колотил озноб.

– Тебе не холодно, это просто страх, – Ахав медленно, по-пластунски, подвинулся чуть ближе, но остановился в метре. – Хочешь, я принесу то синее одеяло, которое тебе подарил Лэйк? Оно теплое.

Кинич не ответил, но перестал скрести пол ногтями. Его взгляд стал более осмысленным, хотя в нем всё еще плескалось бездонное отчаяние.

– Они уехали... – прошептал он, и новая волна слез покатилась по его щекам. – Они не взяли меня. Потому что я... я сломанный.

– Они поехали подписывать бумаги, чтобы ты навсегда остался нашим, дуралей, – Ахав попытался улыбнуться, хотя у него самого дрожали руки. – Им нужно было в офис, а ты спал. Они не хотели тебя будить. Понимаешь?

Кинич шмыгнул носом. Он выглядел таким маленьким и беззащитным, что у Ахава защемило в груди. Вся его былая ненависть к этому ребенку сейчас казалась чем-то нелепым и постыдным. Как можно ненавидеть того, кто так отчаянно боится просто существовать?

– Ты... ты правда был здесь? – Кинич посмотрел на него с надеждой, от которой становилось больно.

– Правда. Я спал в своей комнате. Мог бы и ты почувствовать мой запах, если бы не был так занят тем, что ломал себе череп, – Ахав постарался добавить в голос немного привычной ворчливости, чтобы разрядить обстановку. – Знаешь, как Лэйк расстроится, если увидит у тебя на лбу шишку? Он же меня со свету сживет, скажет, что я не уследил.

Кинич неловко коснулся своего лба. Там уже надувалась крупная гематома, а из ссадины сочилась кровь.

– Болит? – спросил Ахав.

– Немного... – Кинич опустил голову. – Прости. Я опять... я опять всё испортил.

– Ничего ты не испортил. Просто... больше так не делай, ладно? Если тебе страшно — ори. Бей посуду. Но не себя. Ты нам нужен целым.

Ахав рискнул и протянул руку, на этот раз очень медленно. Он коснулся колена Кинича. Мальчик вздрогнул, но не отодвинулся. Его гаптофобия всё еще была на чеку, но доверие к старшему брату, зародившееся вчера, оказалось чуть сильнее страха.

– Идем, надо обработать твою голову, – Ахав поднялся и протянул Киничу руку. – А потом мы позвоним родителям по видеосвязи, чтобы ты убедился — они живы, здоровы и едут домой.

Кинич неуверенно вложил свою крошечную ладонь в огромную ладонь альфы. Его пальцы всё еще дрожали, но он позволил Ахаву помочь ему подняться.

На кухне Ахав усадил брата на высокий стул и достал аптечку. Он действовал неумело, чертыхаясь под нос, когда пластырь прилипал к пальцам, но Кинич сидел смирно, во все глаза наблюдая за ним.

– А ты... ты правда не считаешь меня мусором? – вдруг спросил Кинич, когда Ахав приклеивал повязку ему на лоб.

Ахав замер. Он посмотрел в эти странные глаза — зелено-желтые, с рыжими прожилками. В них была такая жажда любви, что у него перехватило дыхание.

– Слушай, мелкий, – Ахав вздохнул, убирая перекись. – Я был идиотом. Большим, крашеным идиотом. Ты не мусор. Ты мой младший брат. И если кто-то еще раз попробует тебя обидеть — даже если это будешь ты сам — ему придется иметь дело со мной. Понял?

Кинич молча кивнул. И вдруг, совершенно неожиданно для Ахава, он подался вперед и уткнулся лбом в плечо старшего брата. Это не было полноценным объятием — он всё еще боялся слишком близкого контакта — но это был жест признания.

Ахав осторожно, боясь спугнуть этот момент, положил руку на спину Кинича, чувствуя, как его дыхание наконец-то становится ровным.

В этот момент в прихожей раздался звук открывающегося замка.

– Мы дома! – весело крикнул Лэйк. – Мальчики, вы проснулись? Мы привезли пиццу!

Кинич мгновенно отстранился от Ахава, его лицо просияло. Он соскочил со стула и, забыв про боль в ногах, бросился в коридор.

– Папа! Отец! – его голос звучал почти звонко.

Ахав остался на кухне, глядя на свои руки. Он чувствовал странное опустошение и в то же время легкость. Он услышал, как Лэйк ахнул, увидев повязку на лбу Кинича, как Уайна начал расспрашивать, что случилось.

– Я упал! – донесся голос Кинича из коридора. – Но Ахав меня спас. Он был здесь. Он никуда не ушел.

Ахав усмехнулся, вытирая пятно крови с кухонного стола.

– Конечно, я никуда не ушел, – прошептал он сам себе. – Куда я теперь от тебя денусь, мелочь кошачья.

Когда родители и Кинич вошли на кухню, Ахав уже вовсю рылся в холодильнике, возвращая себе привычный вид невозмутимого и слегка вредного старшего брата.

– Ну что, где моя пицца? – спросил он, не оборачиваясь. – Я тут, между прочим, за двоих дежурил. С вас двойная порция пепперони.

Лэйк подошел к сыну и крепко обнял его со спины, прижавшись щекой к лопаткам.

– Спасибо, Ахав, – прошептал омега. – Я знал, что могу на тебя положиться.

Уайна, стоявший рядом с Киничем, просто кивнул Ахаву, и в этом кивке было больше гордости, чем во всех похвалах за университетские успехи.

Вечер прошел шумно. Они ели пиццу, Кинич сидел между Лэйком и Ахавом, иногда робко потягиваясь за кусочком колбасы. Его страхи не исчезли — они просто отступили в тень, придавленные теплом и осознанием того, что он больше не один.

Когда пришло время ложиться спать, Кинич остановился у двери комнаты Ахава.

– Ахав?

– Что еще? – альфа уже лежал в кровати с телефоном.

– А ты... ты завтра тоже будешь спать до обеда?

Ахав посмотрел на серьезное лицо брата и вздохнул.

– Наверное. А что?

– Если я проснусь раньше... можно я приду к тебе? Я буду сидеть тихо. Просто чтобы знать, что ты здесь.

Ахав почувствовал, как к горлу подкатил комок. Он отложил телефон и серьезно посмотрел на Кинича.

– Приходи. Можешь даже не сидеть тихо. Можешь будить. Будем... не знаю, в приставку играть.

Кинич улыбнулся — на этот раз широко и искренне.

– Спокойной ночи, брат.

– Спокойной ночи, мелкий.

Ахав выключил свет, но еще долго лежал в темноте, слушая мерное дыхание дома. Больше не было глухого стука. Не было беззвучного крика. Была только тишина — но теперь она была не пустой и страшной, а наполненной смыслом.

Зима, принесшая Кинича в их дом, окончательно закончилась. И даже если впереди были новые бури, Ахав знал: теперь они будут встречать их вместе. Потому что сломанное действительно можно склеить золотом. И иногда этим золотом становится простая готовность быть рядом, когда кому-то другому становится слишком темно.