← Назад к обзору

Бюджет на сердечный приступ

Ликвидность желания

Снежная за окном бесновалась, бросая пригоршни колючего льда в толстые стекла особняка, но внутри кабинета Панталоне время словно загустело, превратившись в тягучий золотистый мед. Камин рокотал, пожирая поленья, и отсветы пламени плясали на корешках книг, на полированном дереве стола и на линзах очков, которые Девятый Предвестник только что отложил в сторону.

– Знаешь, Люмин, в экономике есть понятие «перегрева рынка», – голос Панталоне звучал непривычно низко, с хрипотцой, которая заставляла Путешественницу замирать. – Это когда спрос настолько превышает предложение, что система оказывается на грани коллапса.

Люмин сидела на краю его стола, прямо на стопке важных донесений из Ли Юэ. Ее пальцы медленно перебирали шелковую нить его шейного платка, то затягивая узел, то расслабляя его. Она видела, как тяжело вздымается его грудь под безупречным жилетом, как расширены его зрачки, почти поглотившие радужку.

– И какой же сейчас диагноз у твоего... рынка? – прошептала она, наклоняясь к нему так близко, что их дыхание смешалось.

– Критический дефицит, – Панталоне подался вперед, не сводя с нее взгляда. – Мне катастрофически не хватает тебя. Каждая минута, проведенная за этими бумагами, кажется мне убыточной сделкой. Я теряю время, которое мог бы потратить на изучение... иных активов.

Он протянул руку и медленно, почти благоговейно, обвел контур ее губ большим пальцем. Кожа Люмин горела. Она чувствовала, как от него исходит жар, не имеющий отношения к камину. Это был жар человека, который слишком долго держал себя в узде, который привык все контролировать, но теперь добровольно отдавал ключи от своего сейфа.

– Ты всегда так много говоришь, Панталоне, – Люмин мягко перехватила его руку и прикусила подушечку его пальца, глядя ему прямо в глаза. – Иногда слова только мешают инвестициям.

Банкир издал короткий, рваный выдох. Его самообладание, которое он ковал десятилетиями, дало трещину. Он резко поднялся, кресло с глухим стуком откатилось назад. В следующее мгновение его руки оказались на ее талии, рывком притягивая ее к себе. Люмин оказалась зажата между его телом и тяжелым столом.

– Ты играешь с огнем, маленькая Путешественница, – прошептал он ей в самые губы. – Ты ведь знаешь, что я не умею проигрывать. Если я вхожу в сделку, я забираю всё.

– Тогда забирай, – выдохнула она, запуская руки в его идеально уложенные волосы, безжалостно разрушая порядок, который он так ценил.

Панталоне накрыл ее рот своим в требовательном, почти яростном поцелуе. В нем не было привычной изысканности банкира — только голод, копившийся неделями. Он целовал ее так, словно она была последним слитком золота в разоренном мире, жадно, собственнически, сминая ее губы и заставляя ее стонать ему в рот.

Его руки, обычно затянутые в перчатки, теперь были обнажены. Люмин чувствовала прохладу его колец на своей коже, когда он рывком задрал край ее туники. Его ладони, сухие и горячие, скользнули по ее ребрам вверх, вызывая волну дрожи.

– Твой пульс... – Панталоне оторвался от ее губ и прижался ухом к ее груди, тяжело дыша. – Сто сорок ударов. Это... абсолютно нерационально.

– Заткнись, – Люмин со смехом и стоном потянула его за воротник вниз. – Просто заткнись и люби меня.

Он подчинился. Его поцелуи спустились ниже, к шее, к ключицам, оставляя яркие отметины на бледной коже. Он кусал ее нежно, но ощутимо, словно ставил клеймо на своей самой дорогой собственности. Люмин выгнулась в его руках, ее пальцы судорожно впились в его плечи, сминая дорогую ткань пиджака.

– Ты пахнешь ветром и звездами, – пробормотал он, расстегивая пуговицы своего жилета трясущимися пальцами. – А я пахну пылью архивов и старой морой. Скажи, какой дурак заключил бы такой неравный обмен?

– Единственный дурак, который мне нужен, – Люмин помогла ему избавиться от лишней одежды, отбрасывая ее прямо на пол, на ковер из шкур снежных лис.

Когда его кожа наконец коснулась ее кожи, Панталоне на мгновение замер, словно пораженный электрическим разрядом. Он смотрел на нее с такой смесью обожания и первобытной страсти, что Люмин стало страшно и сладко одновременно. Он подхватил ее под бедра, легко поднимая, и усадил прямо на стол, разбрасывая бумаги в разные стороны. Важные отчеты, за которые шпионы Фатуи отдавали жизни, теперь летели на пол, забытые и ненужные.

– К черту отчетность, – прорычал он, вклиниваясь между ее коленями.

Его прикосновения стали смелее, откровеннее. Он изучал ее тело так, словно это была карта неизведанных земель, где каждое сокровище принадлежало ему по праву первооткрывателя. Люмин отвечала ему с той же страстью, ее ногти оставляли длинные полосы на его спине, заставляя его вздрагивать и двигаться быстрее.

– Люмин... – его голос сорвался на хриплый шепот, когда он прижался к ней всем телом, чувствуя каждый изгиб, каждую дрожь. – Ты — мой единственный актив, который я никогда не выставлю на торги. Моя личная... абсолютная монополия.

Они двигались в унисон с ритмом бушующей за окном метели, но здесь, в кабинете, было невыносимо жарко. Каждое движение Панталоне было выверено и в то же время полно дикой, необузданной силы. Он вел ее за собой, заставляя забыть о небе, о звездах, о брате — обо всем, кроме этого момента, кроме этого мужчины, который сейчас казался не холодным Предвестником, а самим воплощением земного желания.

Когда пик наслаждения накрыл их, Люмин вскрикнула, пряча лицо у него на плече, а Панталоне крепко зажмурился, впиваясь пальцами в ее бедра так, что наверняка останутся синяки. Но в этот миг ему было плевать на последствия. Его мир сузился до размеров этой комнаты, до тепла этой девушки в его руках.

Спустя долгое время, когда их дыхание наконец выровнялось, Панталоне не спешил отстраняться. Он продолжал обнимать Люмин, сидящую на столе, укрывая ее своим пиджаком, который он поднял с пола.

– Кажется, я только что совершил самую крупную транзакцию в своей жизни, – тихо сказал он, целуя ее в висок.

– И каков результат? – Люмин прижалась к нему, чувствуя, как его сердце всё еще колотится о ее ребра.

– Полное банкротство здравого смысла, – он улыбнулся, и эта улыбка была лишена всякого цинизма. – И абсолютная, стопроцентная прибыль для души.

Люмин хихикнула, потираясь носом о его щеку.

– Ты неисправим. Даже после... этого ты думаешь о терминах.

– Это профессиональная деформация, – Панталоне осторожно спустил ее на пол, но не выпустил из объятий. – Но обещаю тебе, в следующем отчете «Сердечного капитала» я выделю отдельную графу для «незапланированных всплесков эндорфинов».

– Опять папка? – Люмин шутливо нахмурилась. – Я думала, мы договорились, что чувства нельзя измерить.

– Измерить нельзя, – он взял ее лицо в свои ладони, глядя на нее с бесконечной нежностью. – Но зафиксировать факт обладания величайшим сокровищем Тейвата — необходимо. Чтобы я никогда не забыл, как мне повезло.

Он снова поцеловал ее, на этот раз медленно и сладко, закрепляя их негласный договор. За окном метель начала утихать, словно признавая поражение перед тем жаром, что царил в особняке Девятого Предвестника.

– Пойдем, – Панталоне накинул на нее свой халат, который висел на спинке кресла. – Тебе нужно согреться. И мне тоже.

– Ты же говорил, что тебе жарко, – подмигнула Люмин.

– Внутренний огонь — это одно, – он галантно предложил ей руку. – Но как твой финансовый консультант, я обязан следить за тем, чтобы мой главный актив не простудился. Кроме того, на кухне остался тот самый торт.

– Тот, от которого у тебя «критический уровень и требуется реанимация»? – Люмин весело рассмеялась, вспоминая его записи.

Панталоне на мгновение покраснел — удивительное зрелище для Предвестника Фатуи — но быстро взял себя в руки.

– Именно он. И, боюсь, после сегодняшней... активной деятельности, мне действительно потребуется серьезная доза сахара. И еще больше твоих объятий.

Они вышли из кабинета, оставив позади разбросанные бумаги и холодный расчет. Впереди был теплый вечер, сладкий торт и бесконечное количество «незапланированных инвестиций», которые они собирались вкладывать друг в друга каждую свободную минуту.

Панталоне шел по коридору, чувствуя на своей руке тепло ладони Люмин, и впервые в жизни он не думал о прибыли. Он просто знал, что его личный капитал наконец-то стал по-настоящему неисчерпаемым.