← Назад к обзору

chc

Кровь и шестерёнки

Темнота была не просто отсутствием света — она была осязаемой, липкой и пахла железом. Саша пришёл в себя от резкой боли в затылке. Попытался поднять руку, чтобы коснуться ушиба, но запястья обожгло грубой верёвкой. Он был привязан к толстому деревянному столбу посреди какой-то комнаты.

Левое ухо не слышало ничего, кроме собственного пульса — слуховой аппарат остался там, в переулке. Правое, в котором чудом уцелел прибор, доносило странные, ритмичные звуки. Хор. Десятки голосов где-то за стеной пели что-то монотонное, возвышенное.

«Где я? Кто эти люди?» — мысли ворочались медленно, словно шестерёнки, забитые густой смазкой.

Когда глаза немного привыкли к сумраку, Саша едва не закричал. Его надменность, его самолюбие — всё это испарилось, оставив лишь первобытный ужас. Вокруг столба, в тенях, угадывались очертания тел. Это не были просто трупы. Это были останки. Обглоданные кости, фрагменты кожи, пустые глазницы, смотрящие в никуда.

Дверь скрипнула. В полоске света показался силуэт того самого «моряка» из бара.

– Он очнулся? – спросил кто-то невидимый.

– Очнулся, – голос похитителя звучал буднично, почти ласково. – Я же говорил, он идеальный. Глухой, безобидный, никчёмный для внешнего мира. Но внутри у него — дар. Он реставратор, он чувствует время. Его плоть насытит нас крупицами божества. Мы станем точнее, мы станем вечными, когда вкусим его.

Саша застыл, боясь дышать. Секта. Каннибалы. Они говорили о нём как о блюде, приправленном религиозным безумием.

Ночью, когда пение стихло и здание погрузилось в сон, Саша начал действовать. Его пальцы, привыкшие к тончайшей работе с часовыми механизмами, обладали невероятной чувствительностью и гибкостью. Он часами извивался, стирая кожу в кровь, пока узел на запястьях не поддался.

Освободившись, он не бросился к двери — знал, что заперто. Он начал лихорадочно шарить по ящикам старого комода, стоявшего в углу. Среди хлама, пуговиц и старых фотографий его пальцы наткнулись на нечто невероятное. Две коробочки. Новые слуховые аппараты и целая пачка батареек к ним. Видимо, это были трофеи от предыдущих жертв.

Дрожащими руками Саша вставил батарейки и надел приборы. Мир взорвался звуками: скрип половиц, далекий вой ветра, его собственное хриплое дыхание. Он снова слышал. Слёзы обожгли глаза — это была маленькая победа в эпицентре ада.

Он нашёл складной нож, моток проволоки и зажигалку. Спрятав добычу в подкладку куртки, Саша вернулся к столбу и накинул на себя путы, имитируя прежнее состояние. Нужно было ждать.

Утро началось с шагов. «Моряк» вошёл в комнату, неся в руках поднос с какими-то инструментами.

– Перед тем как ты попадёшь на стол, малец, ты должен пройти очищение, – произнёс он, обнажая желтоватые зубы. – Твоё тело должно познать страдание, чтобы дух стал чистым. Выбирай: молоток или дрель?

Саша чувствовал, как сердце колотится о рёбра. Паника захлёстывала, но он заставил себя выдавить:

– Мо… молоток.

Это не помогло. Мужчина повалил его на пол. Первый гвоздь вошёл в левое колено с коротким, сочным звуком рвущейся ткани. Саша закричал, но звук потонул в его собственном сознании. Затем был шуруп, который ввинчивали медленно, наслаждаясь каждой секундой. А потом мужчина достал провода и аккумулятор.

Удар током выгнул тело Саши дугой. Боль была такой силы, что мир почернел.

На следующий день была дрель. Сверло входило в плечо, кроша кость, и Саша терял сознание от запаха палёной плоти. Затем была электрическая пила — ею лишь слегка коснулись бедра, оставляя рваную, глубокую рану, из которой жизнь вытекала толчками. И нож. Похититель резал его кожу тонкими полосками, словно снимал цедру с лимона, что-то нашептывая о «божественной точности».

Когда его оставили одного, решив, что он уже не жилец и «очищен» достаточно, Саша открыл глаза. Боль была его новой кожей.

Он вскрыл замок найденным ножом. Выход из комнаты дался ему ценой нечеловеческих усилий. Каждый шаг на продырявленных коленях отзывался вспышками в мозгу. Он полз по коридору, оставляя за собой кровавый след, пока не добрался до кухни, где стояли канистры с керосином.

– Очищение... – прошептал он, чиркая зажигалкой. – Пусть ваш бог примет вас сейчас.

Огонь занялся мгновенно. Деревянное здание вспыхнуло, как спичечный коробок. Под крики просыпающихся фанатиков Саша выбрался через окно и пополз в лес.

Он не знал, сколько времени провёл в чаще. Он менял батарейки в аппаратах, ориентируясь на слух, чтобы обходить патрули, если они были. Голод, лихорадка и гноящиеся раны превратили его в тень.

Спустя три месяца после своего исчезновения, грязный, обросший, в лохмотьях, которые когда-то были дорогой одеждой, Саша вышел к окраине какой-то деревни. Первая же встречная женщина вскрикнула, увидев это привидение.

– Телефон... – прохрипел он. – Дайте... телефон.

Его пальцы, всё ещё сохранившие точность, набрали единственный номер, который он знал наизусть.

***

Паша подскочил на кровати от резкого звонка в три часа ночи. Алёна даже не пошевелилась, лишь недовольно отвернулась к стене.

– Да? – голос Паши дрожал.

– Паша... это я.

Мир вокруг механика рухнул и собрался заново. Этот голос, ставший тише и надтреснутее, он узнал бы из тысячи.

– Саша?! Господи, Саша, ты где?!

Он записывал координаты, почти не дыша. Руки тряслись так, что он едва попал в штанины брюк. Он не стал будить Алёну — её холодность сейчас была бы последней каплей. Паша схватил первое, что попалось под руку: старое одеяло, свою тёплую куртку, термос с остатками чая и пару бутербродов.

Машина летела по трассе, нарушая все правила. Паша курил одну за другой, вглядываясь в предрассветную мглу.

Когда он увидел Сашу у обочины дороги на въезде в деревню, он едва не врезался в столб. Это не был тот харизматичный, надменный парень, которого он знал. У машины стояло существо с ввалившимися глазами, обтянутыми кожей скулами и трясущимися руками.

– Саша... – Паша выскочил из машины и подхватил его в тот момент, когда парень начал оседать на землю.

– В больницу, – прошептал Саша, вцепившись в куртку Паши. – Сначала в больницу.

– Конечно, маленький, конечно. Сейчас.

В машине Паша дрожащими руками протянул ему бутерброд. Саша вгрызся в него с такой животной жадностью, что у Паши перехватило дыхание. Он смотрел, как Саша ест, и понимал: его друг питался чем-то ужасным все эти месяцы. Или не питался вовсе.

Глядя на изуродованные колени Саши, которые проглядывали сквозь лохмотья штанов, Паша почувствовал, как в нём умирает всё человеческое по отношению к тем, кто это сделал. И одновременно с этим рождалось нечто огромное, сметающее на своём пути десятилетний брак и социальные нормы.

Пока врачи в приёмном покое забирали Сашу на каталке, Паша сидел в коридоре, закрыв лицо руками. Он чувствовал запах гари и антисептика.

«Я больше никогда его не отпущу», – думал он, и эта мысль была чётче любого чертежа.

Алёна была там, в их холодной квартире, со своими объективами и рациональностью. А здесь, за дверью операционной, была его душа. Искалеченная, изломанная, но живая. Паша знал, что завтра он подаст на развод. Он знал, что впереди месяцы реабилитации, судов и кошмаров. Но когда он вспомнил, как Саша посмотрел на него в машине — не сверху вниз, а с беспредельным доверием — Паша понял, что готов сжечь весь мир, лишь бы этот взгляд больше никогда не тускнел.

Он любил его. И теперь, когда тишина Саши была нарушена криком о помощи, Паша был готов стать его слухом, его опорой и его домом. Навсегда.