← Назад к обзору

chc

Симфония сломанных стрелок

– Паш, ты опять красный как помидор, – Саша усмехнулся, не отрывая взгляда от крошечной шестеренки, которую он пытался вставить в старинный хронометр. – Я же просто попросил передать мне отвертку, а не предложил тебе совершить грехопадение прямо на этом верстаке.

Паша вздрогнул, едва не выронив инструмент. Он действительно чувствовал, как жар приливает к щекам, ушам и шее. Это было нелепо. Ему тридцать семь, он прошел через огонь и медные трубы, он видел жизнь во всей её неприглядности, но рядом с этим невысоким, костлявым парнем он превращался в застенчивого подростка.

– Просто... жарко здесь, – буркнул Паша, протягивая отвертку. – Мастерская прогрелась за день.

– Конечно, – Саша принял инструмент, его пальцы на мгновение коснулись ладони Паши. – И именно поэтому ты затаил дыхание, когда я коснулся твоей руки. Знаешь, Паш, с такой реакцией на обычные жесты... в нашей будущей постели ты рискуешь оказаться пассивом. Ты слишком легко поддаешься смущению.

Паша замер. Сердце пропустило удар, а потом забилось с удвоенной силой. Мысль о том, чтобы оказаться в такой роли с Сашей, не вызвала у него ни тени отторжения или мужской обиды. Напротив, внизу живота разлилось тягучее, томительное тепло. Если это будет Саша – надменный, харизматичный, снова обретающий вкус к жизни, – то Паше было всё равно, кто и какую позицию занимает. Он просто хотел быть рядом. Он хотел принадлежать этому человеку целиком, без остатка.

– Не болтай чепухи, – наконец выдавил он, отворачиваясь к своему верстаку, чтобы скрыть блаженную улыбку. – Занимайся часами.

– Я-то занимаюсь, – Саша вернулся к работе, но Паша чувствовал его лукавый взгляд спиной. – Но время, Паша, оно ведь не только в часах. Оно уходит.

Паша вздохнул, закуривая сигарету у открытого окна. Время действительно уходило, но для них оно словно разделилось на «до» и «после». С тех пор как Саша вернулся, их жизнь превратилась в сложный механизм, где каждая деталь была деформирована прошлым. Паша изучил Сашу заново, как изучают сложную, незнакомую машину, у которой нет инструкции, но есть масса скрытых дефектов.

Он помнил первый «фантомный приступ». Это случилось через неделю после выписки. Они смотрели какой-то фильм, и вдруг Саша начал мелко дрожать. Его лицо исказилось, он схватился за колено, в которое когда-то вбивали гвоздь.

– Больно... Паша, вытащи его, пожалуйста, вытащи! – кричал он, хотя нога была забинтована и чиста.

Паша тогда испугался до смерти. Он прижал Сашу к себе, чувствуя, как тот бьется в его руках, пытаясь убежать от боли, которой физически не существовало, но которая была для него реальнее всего мира.

– Тише, Саш, там ничего нет, – шептал Паша, судорожно нащупывая в аптечке нужные ампулы. – Смотри на меня. Я здесь. Чисто. Видишь? Кожа чистая.

Он поил его таблетками, растирал ледяные руки, пока Саша не обмякал, обессиленный, и не засыпал, уткнувшись носом в плечо Паши. Эти приступы были самыми частыми – отголоски физических мук, которые мозг отказывался забывать.

Потом Паша узнал о «замирании». Это было жутко по-своему. Однажды в мастерской упал тяжелый гаечный ключ, издав резкий, лязгающий звук. Саша, который в этот момент пил чай, замер с кружкой у губ. Его взгляд остекленел, он перестал моргать. Он смотрел в одну точку, словно превратился в соляной столп.

Паша уже хотел подбежать и встряхнуть его, но вовремя вспомнил слова врача: «Если замер – не трогай. Дай ему вернуться самому». Паша стоял рядом, считая секунды, которые казались часами. Прошло минуты три, прежде чем Саша глубоко вздохнул, моргнул и как ни в чем не бывало отпил чай. Он даже не помнил этих минут – для него время просто вырезали из кинопленки.

Третий вид – «панический» – был самым душераздирающим. Стоило Саше услышать звук, отдаленно напоминающий скрежет тяжелой двери подвала или шаги похитителя, как он буквально терял человеческий облик. Он не сражался. Он пытался исчезнуть.

Паша помнил, как нашел его в углу ванной комнаты. Саша забился за стиральную машину, обхватив колени руками, и пытался вжаться в кафель так, будто хотел пройти сквозь стену. Его глаза были полны такого животного, беспросветного ужаса, что у Паши защемило в груди.

– Саш, это я, – Паша опустился на пол в паре метров от него, не делая резких движений. – Я просто сижу здесь. Видишь? Я не подхожу. Ты в безопасности. Дверь закрыта на все замки.

Он говорил медленно, четко выговаривая слова, чтобы Саша мог читать по губам, если аппараты не справлялись с шумом крови в ушах. Только через полчаса Саша позволил к себе прикоснуться, и Паша на руках унес его в кровать, укрывая тремя одеялами, чтобы согреть этот комок дрожащих нервов.

Но самым страшным был «яростный приступ». Это случилось всего один раз, но Паша запомнил это навсегда. Гром за окном – резкий, раскатистый удар стихии. Саша сначала замер, прислушиваясь, его ноздри затрепетали, а потом... потом он превратился в раненого зверя.

Он бросился на Пашу с кухонным ножом, который секунду назад использовал для нарезки хлеба. В его глазах не было Саши. Там была тьма и жажда выжить любой ценой.

– Убью! Не подходи, мразь! – хрипел он.

Паша, используя всё свое превосходство в весе и силе, сумел перехватить запястье, выбить нож и повалить Сашу на лопатки. Он прижал его к ковру, навалившись сверху, блокируя руки и ноги. Саша кусался, царапал Паше лицо, извивался, как змея, выкрикивая проклятия.

– Саша! Смотри на меня! – рычал Паша, удерживая его голову. – Смотри в глаза, черт тебя дери! Это я! Паша!

Прошло вечность, прежде чем в черных зрачках промелькнуло узнавание. Ярость сменилась осознанием, а затем – горькими, захлебывающимися слезами. Паша не отпустил его. Он просто перевернул его, сажая к себе на колени, и качал, игнорируя кровоточащие царапины на своих щеках.

Сегодняшний день был спокойным. Саша снова стал тем самым Сашей – немного надменным, харизматичным, бесконечно притягательным.

– О чем задумался, большой парень? – Саша отложил часы и подошел к Паше. – Опять спасаешь мир в своей голове?

Он встал совсем близко. Паша чувствовал запах его парфюма – терпкий, с нотками сандала, который он сам же ему и подарил. Саша протянул руку и поправил воротник пашиной робы. Его пальцы задержались на шее Паши, там, где пульсировала вена.

– Я думаю о том, что нам нужно купить новые инструменты для тебя, – честно ответил Паша, хотя на самом деле он думал о том, как сильно хочет его поцеловать. – Эти старые пинцеты никуда не годятся.

– Инструменты подождут, – Саша прищурился. – Паш, ты ведь так и не сказал мне.

– Что не сказал? – Паша почувствовал, как снова начинает краснеть.

– Почему ты это делаешь? Почему ты выгнал жену, бросил привычную жизнь и теперь нянчишься со мной, терпишь мои заскоки, мои укусы и мой не самый сахарный характер?

Паша замолчал. Он смотрел в эти черные глаза и видел в них не только вопрос, но и надежду. Хрупкую, как часовая пружина. Он мог бы сказать правду прямо сейчас. Мог бы признаться, что любил его еще до того, как всё это случилось. Что его брак был лишь попыткой сбежать от самого себя.

Но слова застряли в горле. Он боялся. Боялся, что Саша воспримет это как еще одну форму зависимости или жалости. А жалость Саша ненавидел больше всего на свете.

– Потому что ты – мой лучший друг, Саш, – тихо произнес Паша, отводя взгляд. – И потому что без тебя в этой мастерской слишком тихо. Даже с работающими станками.

Саша усмехнулся. В этой усмешке было немного грусти, но больше – понимания. Он придвинулся еще на шаг, так что их грудные клетки почти соприкасались.

– Друг, значит? – Саша приподнялся на цыпочки, его губы оказались в паре сантиметров от уха Паши. – Ну, хорошо. Пусть пока будет так. Но помни, Паша... я часовщик. Я знаю, как устроено время. И я вижу, как оно тикает в твоем сердце каждый раз, когда я на тебя смотрю.

Саша отстранился и, как ни в чем не бывало, направился к выходу из мастерской.

– Пойдем домой. Я проголодался. И чур сегодня ты готовишь ужин. Я заслужил это за то, что не покусал тебя сегодня.

Паша смотрел ему вслед, чувствуя, как внутри всё дрожит от невысказанных слов. Он знал, что этот момент признания неизбежен. Что их странная, изломанная жизнь медленно, но верно течет к одной точке.

«Пассив, значит...» – пронеслось в голове у Паши. Он неожиданно для самого себя рассмеялся.

Если ценой за то, чтобы Саша снова смеялся, подкалывал его и спал спокойно по ночам, была его собственная гордость или смена ролей – он был готов заплатить любую цену. Он был механиком. Он знал: иногда, чтобы машина поехала, нужно полностью перебрать двигатель и заменить старые детали на принципиально новые.

– Иду! – крикнул он, гася свет в мастерской. – И только попробуй сказать, что мои макароны опять пересолены!

– Они всегда пересолены, Паша! – донесся голос Саши из коридора. – Но я ем их, потому что они на вкус как... как спасение.

Паша вышел на улицу, вдыхая прохладный вечерний воздух. Над городом зажигались огни. Жизнь продолжалась. Со шрамами, с приступами, с призраками прошлого, которые еще долго будут бродить по углам их квартиры. Но теперь в этой жизни была правда. И была любовь, которая, хоть и не была озвучена, светилась в каждом жесте, в каждом взгляде, в каждой секунде их общего, заново заведенного времени.

И Паша знал: когда-нибудь, очень скоро, он перестанет краснеть. Он просто обнимет Сашу и скажет всё, что накопилось за эти долгие годы тишины. А пока... пока он просто будет рядом. Самым надежным щитом и самым верным другом. Потому что для Саши он был всем. А Саша был для него целым миром, который наконец-то начал вращаться в правильном ритме.