← Назад к обзору

Чуфуя значит

Пепел на белом шелке

Прошло полгода с того дня, когда запах ландышей впервые робко коснулся тяжелых дубовых панелей особняка Баджи. Свадьба, которую так жаждали их родители, отгремела с вульгарным размахом: сотни гостей в смокингах, фальшивые тосты за «союз двух великих династий» и многоярусный торт, который на вкус напоминал картон. Для прессы они были идеальной парой: дикий, необузданный наследник-альфа и его кроткий, фарфоровый омега.

Их переезд в отдельный дом, подаренный на свадьбу, должен был стать началом свободы. Но для Чифую он стал началом долгого, медленного падения в бездну.

Кейске изменился за одну ночь. Как только двери их личного особняка закрылись, отсекая надзор родителей и слуг, маска «честного волка» дала трещину. Свобода, о которой Баджи так мечтал, ударила ему в голову, как дешевый виски, который он теперь хлестал литрами.

Чифую сидел на полу в гостиной, прислонившись спиной к холодному мрамору камина. Было три часа ночи. В доме стояла звенящая тишина, нарушаемая только тиканьем антикварных часов. Мацуно специально отпустил прислугу еще вечером, сказав, что они с мужем хотят провести время наедине. На самом деле он просто не хотел, чтобы кто-то видел, в каком состоянии Кейске вернется домой. Если вернется.

Скрип тормозов на подъездной дорожке заставил его вздрогнуть. Хлопок двери, неровные шаги, звон ключей, падающих на кафель в прихожей. Чифую поднялся, поправляя рукава своего светлого свитера, чтобы скрыть старые синяки на запястьях.

– Кейске? Это ты? – Его голос дрожал, хотя он отчаянно пытался придать ему твердости.

– А кто еще, черт возьми, – раздался хриплый рык.

Баджи ввалился в гостиную. Его вид был ужасен: рубашка расстегнута, на шее – багровое пятно, то ли от засоса, то ли от удара, волосы спутаны и пахнут смесью табака, чужих феромонов и перегара. От него веяло агрессией, которая буквально душила Чифую, заставляя его внутреннюю омегу скулить от страха.

– Ты снова пил, – тихо констатировал Чифую, делая шаг навстречу. – Давай я помогу тебе дойти до спальни. Я приготовил чай с лимоном, тебе станет легче...

– Заткнись со своим чаем! – Баджи резко взмахнул рукой, отталкивая Чифую. Тот не удержался на ногах и отлетел к дивану, больно ударившись бедром об угол. – Вечно ты зудишь над ухом. «Кейске, поешь», «Кейске, отдохни». Ты мне не мамочка!

Чифую сглотнул ком в горле. Он видел, как зрачки Баджи расширились, заполняя почти всю радужку. Это был не его Кейске. Не тот парень, который когда-то возил его в гараж и учил чистить свечи зажигания.

– Я просто забочусь о тебе, – прошептал Чифую, поднимаясь. – Если твои родители узнают о твоих загулах, они заберут байк. Они заберут всё.

– Пусть забирают! – Баджи подошел вплотную, хватая Чифую за ворот свитера и встряхивая так, что зубы клацнули. – Думаешь, я боюсь их? Или тебя? Ты – всего лишь красивая кукла, которую мне навязали! Слышишь? Пустое место с запахом цветов!

Он замахнулся. Чифую зажмурился, ожидая удара, и он последовал – резкая, обжигающая боль в районе скулы. Омега упал, чувствуя, как во рту разливается металлический вкус крови.

– Убирайся с глаз моих, – бросил Баджи, тяжело дыша. – Видеть тебя не могу. Твой запах... он меня бесит. Он напоминает мне о том, что я в клетке.

Он развернулся и, пошатываясь, направился к лестнице на второй этаж. Чифую остался лежать на ковре. Одна слеза скатилась по щеке, смешиваясь с кровью из разбитой губы. Он не плакал от боли. Он плакал от того, что его «волк» превращался в монстра, а он, Чифую, ничего не мог с этим поделать.

Медленно, превозмогая тошноту, Чифую поднялся. Ему нужно было убраться. Если завтра утром придет экономка и увидит разбитую вазу, которую Баджи задел в прихожей, или пятна крови на ковре, отчет тут же ляжет на стол господину Мацуно-старшему. А это значило скандал, позор и, возможно, принудительное расторжение брака.

Чифую не мог этого допустить. Как ни странно, он все еще любил этого человека. Он помнил те редкие моменты нежности в самом начале, когда Кейске накрывал его своей курткой или разрешал спать на своем плече. Чифую верил, что тот Кейске еще жив, просто он заперт под слоями ярости и алкоголя.

Он взял тряпку, ведро с водой и начал оттирать пол. Движения были механическими. Сначала прихожая, потом гостиная. Он собрал осколки фарфора – подарок матери Баджи на новоселье. Символично.

Когда с уборкой было покончено, Чифую зашел на кухню, чтобы приложить лед к лицу. В отражении дверцы холодильника он увидел бледную тень самого себя. Где тот жизнерадостный парень, который мечтал о приключениях? Теперь он был просто призраком в золотой клетке, который заметал следы чужого падения.

Он поднялся на второй этаж и осторожно приоткрыл дверь в спальню Баджи. Альфа спал прямо в одежде и обуви, раскинувшись поперек огромной кровати. В комнате стоял тяжелый, удушливый запах перегара и пота.

Чифую вздохнул. Он подошел к кровати и начал осторожно стягивать с Кейске тяжелые ботинки.

– Ненавижу... – пробормотал Баджи во сне, дернув ногой.

– Знаю, – прошептал Чифую, укрывая его одеялом. – Ты ненавидишь этот дом, своих родителей, этот брак. Наверное, ты ненавидишь и меня.

Он присел на край кровати, глядя на лицо мужа. Во сне Кейске выглядел почти как прежде – резкие черты лица смягчились, брови больше не были сдвинуты в вечном гневе. Чифую протянул руку, желая коснуться черных волос, но вовремя отдернул ее. Он боялся разбудить зверя.

– Но я не уйду, Кейске, – тихо сказал он, обращаясь к спящему. – Я обещал, что буду рядом. Я буду твоим щитом, даже если ты сам будешь бить в этот щит, пока он не расколется.

Чифую вышел из комнаты и плотно закрыл дверь. Он пошел в свою спальню – они уже три месяца спали раздельно. Его комната была наполнена ароматом ландышей, но теперь этот запах казался ему запахом одиночества.

Он лег в постель, свернувшись калачиком, и прижал подушку к груди. Тело ныло, скула пульсировала болью, но в голове была только одна мысль: завтра нужно встать пораньше, приготовить завтрак и сделать вид, что ничего не произошло. Нужно улыбнуться прислуге, надеть высокий воротник, чтобы скрыть следы пальцев на шее, и продолжать играть роль идеального омеги.

Утром солнце безжалостно ворвалось в окна, освещая безупречно чистый дом. Чифую уже был на кухне. Он приготовил крепкий кофе и жареный рис – то, что Кейске всегда ел после бурных ночей.

Когда Баджи спустился вниз, он выглядел хмурым и помятым. Он сел за стол, не глядя на Чифую, который суетился у плиты.

– Твой кофе, – Чифую поставил чашку перед ним.

Баджи поднял голову, и его взгляд замер на лице омеги. Даже под толстым слоем консилера синяк на скуле был заметен – он отливал нездоровой синевой.

Кейске на мгновение замер. В его глазах промелькнуло что-то похожее на вину, короткая вспышка осознания, которая тут же сменилась привычным раздражением.

– Опять ты со своей косметикой, – буркнул он, отпивая кофе. – Выглядишь как клоун.

– Прости, – мягко ответил Чифую, отворачиваясь к окну. – Я просто хотел выглядеть прилично к приходу гостей. Твоя мать обещала заглянуть в полдень.

Баджи сжал чашку так, что та жалобно звякнула.

– Она придет проверять, как мы тут «счастливы»? – съязвил он. – Ну давай, пожалуйся ей. Скажи, что твой альфа – чудовище. Пусть они устроят мне взбучку. Тебе же этого хочется?

Чифую обернулся. В его зеленых глазах не было злости, только бесконечная, тихая печаль, которая ударила Баджи сильнее любого кулака.

– Я никогда ничего ей не скажу, Кейске. И отцу тоже. Твои секреты – это мои секреты. Твои шрамы – это мои шрамы.

Баджи ничего не ответил. Он резко встал, едва не опрокинув стул, и вышел из кухни. Через минуту Чифую услышал, как взревел мотор байка в гараже.

Омега остался стоять посреди пустой кухни. Он подошел к столу и взял чашку, из которой пил Баджи. Она была еще теплой.

– Я справлюсь, – прошептал он самому себе, вытирая непрошеную слезу тыльной стороной ладони. – Я просто должен быть сильнее. Ради него.

Он не знал, сколько еще сможет выдержать. Не знал, когда его «ангельское» терпение превратится в пепел. Но пока в его легких был запах ландышей, а в сердце – образ того парня, который когда-то назвал его по имени в первый раз, Чифую Мацуно не собирался сдаваться.

Он начал убирать со стола, готовясь к визиту свекрови. Нужно было проверить, все ли вазы на месте, нет ли пыли на полках и достаточно ли ярко сияет его фальшивая улыбка. Ведь в этом мире, мире золотых ошейников и высоких стен, правда была слишком дорогим удовольствием, которое они не могли себе позволить.

Днем приехала господина Баджи. Она долго расхаживала по дому, проводя пальцем в белой перчатке по поверхностям и пристально вглядываясь в лицо Чифую.

– Ты кажешься бледным, дорогой, – заметила она, прихлебывая чай. – Кейске хорошо с тобой обращается?

– Конечно, госпожа Баджи, – Чифую склонил голову, демонстрируя идеальную покорность. – Он очень заботлив. Просто я немного плохо спал из-за погоды.

– Рада слышать, – женщина холодно улыбнулась. – Семья – это труд. Кейске сложный мальчик, но ты – именно то, что ему нужно, чтобы остепениться. Нам не нужны скандалы, Чифую. Помни об этом.

– Я помню, – ответил он, чувствуя, как внутри всё сжимается от горечи. – Я никогда не подведу вашу семью.

Когда она уехала, Чифую долго стоял у зеркала в прихожей. Он стер консилер со скулы, обнажая уродливое пятно. Это был его личный орден за верность. Его тайная метка.

Вечером Кейске не вернулся вовремя. И на следующий день тоже. Чифую получал короткие сообщения от Дракена или Майки о том, что «Баджи в порядке, он у нас». Это означало новые драки, новые пьянки и новые попытки убежать от самого себя.

Чифую ждал. Он всегда ждал. Он чистил дом, готовил еду, которую потом выбрасывал, и пах ландышами – так сильно, что сам начинал задыхаться от этого запаха. Он был идеальным омегой в идеальном аду, который они построили вместе на обломках своих несбывшихся надежд.

И каждый раз, когда ключ поворачивался в замке глубокой ночью, сердце Чифую совершало кульбит. Он не знал, принесет ли Кейске с собой остатки тепла или новую порцию боли. Но он знал одно: он откроет эту дверь. Он всегда будет открывать эту дверь, пока у него есть силы дышать.

Потому что за каждой разбитой вазой и каждым синяком он все еще видел того волка, который когда-то обещал ему, что лапша будет острой, а жизнь – настоящей. И ради этой крупицы правды Чифую был готов терпеть любую ложь.