← Назад к обзору

Чужая кровь под сердцем.

Призраки несбывшегося счастья

Прошло три дня с той страшной ночи, когда мрамор хамама окрасился в багрянец. Воздух в покоях Эмилии был тяжелым, пропитанным запахом притирок, горьких трав и ладана, который жгли, чтобы отогнать злых духов. Султан Адрэн не покидал ее. Он спал урывками в кресле подле ее кровати, просыпаясь от каждого шороха, от каждого неровного вздоха своей любимой.

Эмилия пришла в себя на исходе вторых суток, но это было лишь физическое возвращение. Ее взгляд, когда-то ясный и живой, теперь блуждал по потолку, не задерживаясь ни на чем. Она была так слаба, что даже поднять чашку с водой казалось для нее непосильным трудом. Раны на запястьях, туго стянутые чистыми льняными бинтами, постоянно подмокали — плоть отказывалась срастаться, словно само тело девушки противилось жизни.

В дверь тихо постучали. Адрэн, чье лицо за эти дни осунулось и покрылось густой щетиной, не оборачиваясь, разрешил войти. Это был его верный страж, сообщивший, что Минол Калфа, Мила и Нигяр ожидают своей участи в подземелье.

– Повелитель... – голос Эмилии прозвучал так тихо, что Адрэну пришлось склониться к самым ее губам.

– Я здесь, Эмилия. Я рядом, – он осторожно сжал ее пальцы, боясь причинить боль.

– Я слышала... – она с трудом сглотнула, – я слышала, что ты хочешь казнить их. Минол... и девочек.

Адрэн помрачнел. Его глаза вспыхнули гневом, который он так долго копил в себе.

– Они не уберегли тебя. Они нарушили мой приказ. Из-за их халатности я чуть не потерял тебя, Эмилия. В этом дворце за меньшее лишают головы.

Эмилия медленно, превозмогая слабость, повернула голову к нему. В ее голубых глазах, скорбных и глубоких, заблестели слезы.

– Если ты их накажешь... если из-за меня прольется еще чья-то кровь... я не смогу спать. Пожалуйста, Адрэн. Не лишай их жизни. Оставь Минол на ее должности. Она была мне как мать... Она не виновата, что я оказалась слабой.

– Слабой? – Султан горько усмехнулся. – Ты совершила самое страшное, что можно сделать с моей душой, и просишь за тех, кто открыл двери для этой беды?

– Это моя просьба. Моя единственная просьба, – она закрыла глаза, и слеза скатилась на подушку. – Если ты любишь меня... пощади их. Пусть это будет платой за мое возвращение.

Адрэн долго молчал, глядя на ее бледное лицо. Он ненавидел этих служанок за их оплошность, но еще больше он боялся расстроить Эмилию. Ее жизнь висела на тонкой нити, и если милосердие поможет этой нити окрепнуть, он готов был простить даже предательство.

– Хорошо, – наконец выдохнул он, чувствуя, как внутри все протестует. – Ради тебя. Они останутся на своих местах. Но если хоть один волос упадет с твоей головы, Эмилия, я лично вынесу приговор.

Девушка лишь едва заметно кивнула и снова погрузилась в забытье.

Ночь во дворце Топкапы всегда была временем шепотов, но для Эмилии она стала временем пыток. Как только свечи догорали, а султан, измученный бдением, ронял голову на руки и засыпал, тишина покоев начинала наполняться звуками, которых не слышал больше никто.

Сначала это был тихий шелест, похожий на колыбельную. Эмилия открыла глаза, вглядываясь в полумрак. Ей казалось, что в углу комнаты, там, где стояла пустая резная люлька, приготовленная еще в дни ее первой радости, кто-то шевелится.

– Уа... уа... – тонкий, пронзительный плач новорожденного разрезал ночную тишину.

Эмилия вздрогнула, ее сердце забилось в горле. Она попыталась приподняться, но резкая боль в запястьях заставила ее охнуть.

– Тише, маленький... тише, – прошептала она, обращаясь к пустоте.

Плач не прекращался. Он становился громче, требовательнее. Это был голос ребенка, которого она никогда не держала на руках. Ребенка, чье сердце перестало биться в ее утробе, так и не узнав тепла солнца. Но здесь, в лихорадочном бреду и ночной тишине, он был реален.

Затем плач сменился смехом. Заливистый, чистый детский смех послышался прямо у ее кровати. Эмилии почудилось, что маленькая ручка коснулась края ее одеяла.

– Ты пришел за мной? – спросила она в пустоту, и ее голос дрожал от нежности и ужаса. – Ты сердишься, что я осталась?

Адрэн вздрогнул во сне, что-то пробормотал, но не проснулся. Эмилия смотрела на него — на своего господина, на мужчину, который обещал растить чужое дитя как свое. Она знала, что он лгал. Она видела ту тень облегчения в его глазах, когда лекарка объявила, что ребенка больше нет. И эта правда жгла ее сильнее, чем раны от ножа.

– Он не хотел тебя, – прошептала она, глядя в темноту, где ей виделся призрачный силуэт младенца. – Он любил только меня. А я... я любила тебя больше всего мира.

На следующее утро пришла лекарша. Она хмурилась, разматывая бинты. Раны выглядели плохо: края были воспаленными, кожа вокруг них потемнела.

– Почему они не заживают? – гневно спросил Адрэн, стоя за спиной женщины. – Прошло достаточно времени! Вы даете ей лучшие снадобья!

– Повелитель, – лекарша низко склонилась, – тело исцеляется тогда, когда этого хочет душа. Госпожа Эмилия слишком слаба. Она не ест, почти не пьет. Ее дух блуждает где-то далеко. Мы можем лечить плоть, но мы не властны над желанием жить.

Адрэн отослал всех прочь. Он сам взял чашу с бульоном и сел рядом с Эмилией.

– Ты должна поесть, – сказал он тоном, не терпящим возражений, хотя в глубине души он был в отчаянии. – Посмотри на меня, Эмилия. Твои служанки прощены, они уже вернулись к работе. Минол плачет у дверей, прося разрешения войти. Сделай это ради них, если не хочешь делать ради меня.

Эмилия перевела на него взгляд.

– Адрэн... ты слышишь его?

Султан замер, нахмурившись.

– Кого, любимая? В комнате никого нет.

– Ребенка. Он плачет каждую ночь. Он зовет меня. Он говорит, что ему холодно там, в темноте.

Холод пробежал по спине султана. Он понял, что тихий шепот безумия подбирается к его Эмилии. Он обнял ее, прижимая к себе, стараясь согреть ее ледяное тело.

– Там никого нет, моя душа. Это просто сон. Твое горе играет с тобой злую шутку.

– Нет, – она покачала годовой, прижимаясь щекой к его кафтану. – Он смеется, когда я закрываю глаза. Он показывает мне, каким бы он был. У него были бы мои волосы... и чьи-то другие глаза. Ты бы ненавидел его, Адрэн. Ты бы смотрел на него и видел свою боль.

Адрэн закрыл глаза, чувствуя, как в груди закипает раскаяние. Она знала. Она всё это время знала о его чувствах.

– Я бы любил его, потому что он был частью тебя, – солгал он, и эта ложь горьким осадком легла на его сердце. – Клянусь тебе, я бы сделал его самым счастливым Шехзаде.

– Не лги, – тихо прервала его она. – Смерть смывает ложь. Я видела твое лицо в тот день. Ты вздохнул свободно. И теперь... теперь он приходит ко мне, чтобы напомнить об этом.

Адрэн не нашел слов. Он просто качал ее на руках, как маленькое дитя, пока она снова не уснула.

Дни тянулись серой вереницей. Минол Калфа, вернувшаяся в покои, служила Эмилии с удвоенным рвением. Она не отходила от кровати, смачивая губы девушки водой и меняя повязки. Она видела, как госпожа тает, как уходит жизнь из этого юного тела.

Однажды вечером, когда солнце уже клонилось к закату, Эмилия попросила Минол открыть окно.

– Воздух Стамбула... я хочу почувствовать его запах, – прошептала она.

Минол выполнила просьбу, и в комнату ворвался свежий ветер, принося ароматы моря и цветущих садов.

– Минол, – позвала Эмилия, когда калфа подошла поправить одеяло. – Ты ведь веришь, что души детей, не увидевших свет, становятся птицами?

Старая служанка всхлипнула, не в силах сдержать эмоций.

– Верю, госпожа. Они становятся маленькими белыми птицами и летают в садах рая, ожидая своих матерей.

– Значит, он там... – Эмилия улыбнулась, и эта улыбка была первой за долгое время, в которой не было боли. – Ему там хорошо. Там нет султанов, нет гарема, нет ножей.

В ту ночь плач ребенка не повторился. Вместо этого Эмилии приснился сон: она идет по бескрайнему полю тюльпанов, и маленький мальчик в белой рубашке бежит ей навстречу. Он не плачет, он смеется и тянет к ней руки.

Она проснулась от того, что кто-то коснулся ее руки. Это был Адрэн. Он сидел на полу у ее кровати, положив голову на край матраса. Его рука крепко сжимала ее забинтованное запястье.

Эмилия посмотрела на него и вдруг почувствовала укол жалости. Этот могущественный человек, повелитель огромной империи, выглядел таким маленьким и беззащитным в своей любви к ней. Он был готов простить ей всё — даже попытку оставить его одного в этом холодном мире.

– Адрэн, – позвала она.

Он мгновенно поднял голову, его глаза лихорадочно заблестели.

– Эмилия? Тебе плохо? Позвать лекарей?

– Нет, – она протянула здоровую руку и коснулась его щеки, колючей от щетины. – Я хочу попробовать поесть. Принеси мне немного того щербета, который я люблю.

Султан застыл на мгновение, словно не веря своим ушам. Затем его лицо преобразилось, на нем отразилась такая надежда, что Эмилии стало больно.

– Сейчас же! – он вскочил, едва не опрокинув столик. – Я сам принесу! Всё, что захочешь, Эмилия! Весь мир будет у твоих ног, только живи!

Он выбежал из покоев, выкрикивая приказы слугам.

Эмилия осталась одна в тишине рассвета. Она посмотрела на свои руки. Бинты всё еще были влажными, но жар в ранах начал спадать. Она знала, что призраки не уйдут совсем. Плач нерожденного ребенка навсегда останется в закоулках ее памяти, а шрамы на запястьях будут напоминать о минуте отчаяния.

Но когда Адрэн вернулся, неся золотой поднос с яствами, и его глаза светились такой преданностью, какой не знал ни один закон империи, она поняла, что ее битва со смертью закончена. Не ради власти, не ради титула Хасеки, а ради этого человека, который любил ее так сильно, что готов был делить с ней даже ее безумие.

– Я здесь, – прошептала она, когда он поднес кубок к ее губам. – Я остаюсь.

И в этот миг за окном, на ветке старого платана, запела птица — громко, чисто и радостно, приветствуя новый день, в котором больше не было места крови, а была только долгая, трудная дорога к исцелению.