Чужая среди своих
Тепло в ледяной норе
– Держись, глупый комок шерсти! – яростно зашипела она.
Алоглазка не стала прыгать на лед всем весом. Она знала этот коварный ручей лучше любого кота в лесу: здесь, под крутым береговым козырьком, течение всегда замедляло свой бег, кружась в тихой заводи, но стоило отплыть на хвост дальше к стремнине, как темные струи неслись вперед, сбивая с ног даже взрослого барсука.
Распластавшись на животе, превратившись в широкую плоскую белую тень, она поползла вперед.
Хрупкий, оттаявший наст лопался под ее грудкой с мягким, мокрым хрустом. Вода просачивалась сквозь шерсть на животе, обжигая холодом кожу, но Алоглазка не обращала на это внимания. В ее ушах молотом стучала кровь, заглушая шум ветра и тяжелое шуршание мокрого снегопада.
Снегопад уже почти скрылся под водой.
На поверхности оставались только его голова, судорожно задранный мокрый подбородок и одна здоровая правая лапа, когти которой оставляли на стеклянном краю полыньи глубокие, бессильные борозды. Лед под его тяжестью крошился, ломался белыми кусками, с глухим бульканьем исчезая в темной пасти водоворота.
– Уходи… – едва слышно просипел белый кот, и в его янтарных глазах, затянутых мутной пеленой смертельной усталости, мелькнуло отчаяние. – Тебя… утянет за мной…
– Замолчи! – выдохнула она сквозь стиснутые зубы.
Вытянув переднюю лапу, Алоглазка намертво вонзила когти в толстый корень старой ольхи, торчавший из береговой мерзлоты. Это была ее единственная опора, единственный якорь в этом расколотом мире. Вторую лапу она протянула к самому краю обрыва.
– Хватайся!
Снегопад рванулся, попытался дотянуться, но осклизлая кромка льда под его грудью с треском обломилась. Вода сомкнулась над его макушкой, темный водоворот взметнул фонтан серой пены, утягивая белого воина под ледяной панцирь.
Алоглазка не думала. Мысли угасли, уступив место чистой, слепой ярости тела, выкованной уроками Ржавника.
Она подалась вперед всем корпусом, рискуя вывихнуть плечо, и погрузила морду прямо в ледяную стремнину.
Черная, обжигающая пустота ударила по глазам, перехватила дыхание. На мгновение мир погас. На ощупь, вслепую, перебирая зубами в бурлящей воде, она наткнулась на густую, отяжелевшую шерсть. Ее клыки глубоко, до самой кожи, сомкнулись на загривке Снегопада.
Рывок был такой чудовищной силы, что когти задних лап Алоглазки, державшиеся за береговой корень, затрещали. Мышцы ее шеи свело железной судорогой. Вода тянула его вниз, словно сотня невидимых лап вцепилась в хвост чужого воителя, но белая кошка Чёрной ночи не разжала челюстей.
«Ты должна быть не снегом на земле, а молнией в ветвях!» – звенел в ее памяти хриплый бас наставника.
Она вложила в этот бросок всю силу, накопленную за луны тяжелых тренировок в песчаном овраге. Всю ярость отвергнутого котенка, всю стойкость воительницы, несущей дичь голодающему племени.
С глухим, утробным рыком, не разжимая окровавленных челюстей, Алоглазка дернула головой назад.
Плечи Снегопада с шумом вырвались из воды. Он судорожно, со свистом вдохнул морозный воздух, захлебываясь пеной.
– Греби! – прохрипела она в его мокрую шкуру, разжимая зубы и мгновенно перехватывая его за лопатку когтями свободной лапы. – Греби задними лапами, чтоб тебя лисы сожрали!
Белый кот, слепо повинуясь ее яростному приказу, заработал здоровой задней лапой, отталкиваясь от воды, взметая фонтаны брызг. Сантиметр за сантиметром, сдирая кожу на лапах, царапая животы об острые, как кремний, края промоины, они выползали из ледяной ловушки.
Наконец лед кончился. Под лапами захрустел плотный прибрежный ил, переплетенный мерзлыми корнями.
Они вывалились на крутой береговой откос Чёрной ночи и замерли, тяжело, надсадно дыша.
Оба были мокрыми до самой кости. Тяжелый, серый снегопад моментально принялся осыпать их дрожащие тела крупными, липкими хлопьями. Вода, стекавшая с шерсти, за считанные мгновения превращалась в ледяные сосульки.
Снегопад лежал на боку, судорожно кашляя. Его вывихнутая когда-то лапа снова подвернулась под неестественным углом, из пасти шла белая пена вперемешку с речной тиной. Янтарные глаза блуждали, зрачки расширились до предела, сливаясь с темнотой речного омута.
– Эй… – Алоглазка с трудом поднялась на лапы. Ее собственное тело сотрясала мелкая, непрерывная дрожь; хвост отяжелел и волочился по снегу, словно кусок мертвого дерева. – Снегопад, слышишь меня? Вставай!
Кот не ответил. Его веки дрогнули и тяжело опустились. Бока вздымались все реже и реже.
Мороз после внезапной оттепели возвращался со страшной, неумолимой скоростью. Ветер, налетевший с севера, принес ледяную стужу. Мокрая шерсть на открытом воздухе означала смерть — быструю, неизбежную смерть от белого оцепенения еще до того, как солнце коснется макушек елей.
«Я не дотащу его до Снежной бури, – в панике подумала Алоглазка, лихорадочно озираясь по сторонам сквозь сплошную пелену снегопада. – Ручей вскрылся, по льду не пройти. А в наш лагерь… Черношерст и Терновница увидят его… Форелевая звезда не сможет защитить чужака, если племя решит, что я привела врага в пору голода!»
Но бросить его здесь, на мерзлом берегу, умирать на глазах у равнодушных сосен, она не могла.
Слишком дорогой ценой досталась ей эта жизнь. Слишком яростно билось ее собственное сердце, когда она вырывала его из пасти водоворота.
Внезапно память подбросила воспоминание: береговой откос, старая плакучая ива, под корнями которой они со Сверелью еще котятами прятались от летнего полуденного зноя. Там была глубокая, сухая промоина — бывшая барсучья нора, давно покинутая хозяевами и заваленная прошлогодними листьями и толстым слоем сосновых игл.
– Вставай, бестолковый кусок льда, – прошипела Алоглазка, вцепляясь зубами в его здоровое плечо и с силой волоча кота вверх по склону.
Снегопад глухо застонал, но рефлекторно перебрал здоровыми лапами, помогая ей. Он был тяжелым — крупный лесной кот, выращенный на вольных березовых просторах, он весил чуть ли не вдвое больше жилистой, сухой Алоглазки. Каждый шаг давался ей с мучительной болью в натруженных мышцах, дыхание вырывалось из груди рваными, горячими клубами пара.
Они преодолели заснеженный склон, продрались сквозь колючие ветви заиндевелого шиповника и ввалились в темный, защищенный от ветра провал под корнями ивы.
***
В норе пахло сухой землей, пыльной прелью и старым древесным тленом. Здесь было темно, но, главное, тихо. Ветер остался снаружи, его свист лишь глухо доносился сквозь толщу переплетенных корней, а тяжелые лапы снегопада не могли пробиться сквозь плотный земляной свод.
Алоглазка рухнула на кучу сухих листьев, не в силах пошевелить даже кончиком уха.
Холод не отступал. Напротив, в замкнутом пространстве без движения ледяная влага, пропитавшая подшерсток, начала вытягивать из тела последние остатки тепла. Зубы Алоглазки выбивали мелкую, звонкую дробь. Она посмотрела на Снегопада.
Белый кот лежал неподвижно, уткнувшись носом в сухой мох. Его лоснящаяся шерсть превратилась в жесткий, стеклянный панцирь из смерзшихся сосулек. Дыхание едва угадывалось. Если ничего не сделать прямо сейчас, к вечеру его сердце просто остановится.
– Проклятье… проклятье на твои белые усы, Снегопад, – всхлипнула она, с трудом поднимаясь на одеревеневшие лапы.
Она подползла к нему вплотную и принялась яростно, с остервенением вылизывать его морду и уши. Ее шершавый, горячий язык сдирал ледяную корку, растапливал морозные иглы на его веках. Она вылизывала его загривок, его широкую, впалую грудь, разгоняя застывшую кровь, заставляя мертвое тело снова вспомнить о жизни.
– Дыши, слышишь? – шептала она сквозь стиснутые челюсти, толкая его носом в щеку. – Ты же хвастался, что коты Снежной бури выкованы из чистого льда! Так докажи это! Не смей подыхать в моей норе!
Снегопад слабо шевельнулся. Из его горла вырвался хриплый, жалобный стон.
– Х-холодно…
– Конечно холодно, идиот! – оборвала она, чувствуя, как от усталости кружится голова.
Она поняла: одного вылизывания мало. Они оба замерзнут, если не поделятся теплом.
Пересилив инстинктивный страх перед чужим запахом, который с котеночьих пор вбивали в нее старейшины, Алоглазка легла рядом. Она прижалась своим белым, дрожащим боком к его холодному телу, обвила его шею передними лапами и накрыла его подернутые льдом бока своим пушистым хвостом.
Их шерсть смешалась — белый мех с серебристыми искрами и белая шерсть с полосами цвета речного дыма. Запахи столкнулись в тесном пространстве норы: смолистый, терпкий дух сосен Чёрной ночи и сладковатый, мятно-березовый аромат Снежной бури.
Снегопад судорожно дернулся, инстинктивно ища источник тепла, и уткнулся ледяным носом прямо в ямку под ее горлом.
Его тело мелко, тяжело сотрясалось в ознобе. Алоглазка замерла, чувствуя, как от его ледяной шкуры по ее коже бегут колючие мурашки, но не отодвинулась. Напротив, она теснее прижалась к нему, пряча озябшие уши в его загривок, и принялась мерно, глубоко дышать ему в макушку.
Прошло много времени.
Снаружи бушевала метель, засыпая вход в промоину рыхлым белым одеялом, отрезая их от всего остального леса, от племен, от законов и вековых границ. В темноте норы существовали только этот холод, это тяжелое дыхание на двоих и стук двух сердец, медленно выравнивавших свой бег.
Постепенно дрожь Снегопада начала утихать. Его шкура, согретая ее телом, оттаяла, шерсть распушилась, наполняя нору густым, влажным теплом.
Алоглазка почувствовала, как кот глубоко вздохнул — уже без хрипа, чисто и тяжело. Его усы шевельнулись, щекоча ее грудку.
– Ты… ты пахнешь хвоей, – раздался глухой, слабый шепот в темноте.
Алоглазка вздрогнула, но не отстранилась.
– Я говорила тебе об этом еще на Совете, хвастун.
Снегопад медленно приподнял голову. В полумраке норы его янтарные глаза казались огромными, горящими чистым, незамутненным золотом. Они были так близко, что она видела в них свое собственное отражение — белую мордочку с горящими рубиновыми углями глаз.
– Ты опять вытащила меня, – тихо произнес он. На его морде не было привычной насмешливой ухмылки. Лишь усталость и странное, почти пугающее смирение. – Второй раз, Алоглазка. Первый раз на глазах у всего патруля… а теперь здесь, из ледяного омута. Почему?
Кошка отвела взгляд, смутившись этой неожиданной близости, но его нос все еще касался ее щеки, не позволяя спрятаться.
– Я не могла смотреть, как ты тонешь, – буркнула она, сердито дернув кончиком уха. – Воинский закон велит помогать…
– К предкам Воинский закон, – перебил он, и в его голосе прорезались знакомые, упрямые нотки. – Закон велит беречь свое племя. Закон велит гнать чужаков с границы. Ты должна была позволить ручью унести меня. Для твоей матери, для твоего брата, для всего твоего племени я — враг. Тот, кто завтра может прийти отнимать у вас дичь.
– Черношерст больше так не думает, – тихо возразила она. – И я не моя мать.
Снегопад долго молчал, вглядываясь в черты ее мордочки. Его лапа — та самая, раненая, покрытая следами заживших шрамов, — неловко шевельнулась и легла поверх ее передней лапы. Прикосновение было мягким, осторожным, словно он боялся, что она исчезнет, растает, как вешний снег.
– Знаешь, зачем я приходил к ручью? – спросил он шепотом.
Сердце Алоглазки забилось быстрее, отдаваясь в висках гулкими ударами:
– Чтобы оставлять метки и дразнить наших дозорных.
– Нет, – кот покачал головой. – Плевать мне на метки. Я приходил, чтобы увидеть тебя. Хоть мельком. Хоть на одно мгновение среди тех сосен.
Воздух в норе словно стал гуще. Алоглазка затаила дыхание, боясь пошевелиться.
– Сначала… на Совете… я действительно думал только о твоей шкуре, – продолжал Снегопад, опуская взгляд на их соприкасающиеся лапы. – В нашем племени все так просто: белое — к белому, благородное — к благородному. Я думал, ты несчастна среди темных котов. Думал, что поманю тебя легкой жизнью, и ты побежишь за мной, как котенок за солнечным зайчиком. Я хотел доказать себе, что могу забрать лучшую добычу прямо из-под носа у Чёрной ночи.
Он горько усмехнулся в свои усы:
– Каким же дураком я был.
– Ты был не дураком, – тихо отозвалась Алоглазка, чувствуя, как внутри разливается странная, щемящая нежность. – Ты был просто воином Снежной бури. Вы не знаете, каково это — расти там, где тебя считают проклятием.
– Зато теперь я знаю другое, – Снегопад снова поднял на нее глаза, и в их глубине вспыхнуло такое неистовое, обжигающее пламя, что у нее перехватило дух. – Я видел, как ты дралась с лисой. Я видел, как ты стояла на льду перед Львиногривом и обещала распороть мне горло. Ты не просто белая кошка, случайно родившаяся в темном лесу. Ты сильнее любого из нас. В тебе огня больше, чем во всем моем племени. Я смотрю на наших воительниц… они красивые, да. Лоснящиеся, гордые. Но рядом с тобой они кажутся мне куклами из сухого мха.
– Не говори так, – прошептала она, пытаясь отстраниться, но спина уперлась в холодную земляную стену норы. – Ты нарушаешь все, чему нас учили. Мы из разных племен, Снегопад. Скоро сойдет снег. Начнется весна. Наши коты выйдут к ручью делить рыбу и берега. Что будет тогда?
– Плевать мне на весну, – яростно выдохнул он, придвигаясь ближе, так что их дыхание снова смешалось, теплое и влажное. – Плевать на берега. Я не могу выкинуть тебя из головы, Алоглазка. Твои алые глаза снятся мне каждую ночь. Когда я тонул сегодня… я думал только об одном: я больше никогда тебя не увижу. И это было страшнее, чем ледяная вода в горле.
Он подался вперед и мягко, с трепетной, непривычной для него осторожностью коснулся носом ее щеки — прямо того места, где под правым глазом темнели два серых пятнышка.
Алоглазка замерла.
Каждая шерстинка на ее теле встала дыбом, но это был не страх. Это было чувство, похожее на первый весенний удар молнии, раскалывающий сухое дерево. Тепло, хлынувшее от его носа, обожгло ее сильнее костра Двуногих. Всю жизнь она была чужой. Всю жизнь она стремилась стать невидимой, раствориться, доказать соплеменникам свое право просто дышать с ними одним воздухом. И вот сейчас перед ней лежал вражеский воин, лучший боец чужого племени, для которого она была единственной во всем бескрайнем лесу.
Она не оттолкнула его.
С глухим, прерывистым вздохом Алоглазка опустила мордочку и потерлась щекой о его белое плечо, пахнущее речной тиной и терпким снегом.
Снегопад тихо заурчал — низко, глубоко, словно лесной ручей, пробившийся сквозь вековые завалы. Он положил тяжелую голову ей на загривок, обнимая лапой, и они затихли, слушая, как снаружи завывает метель.
В этой полутемной норе под корнями ивы рухнули все законы четырех племен. Не было Чёрной ночи. Не было Снежной бури. Были только двое белых котов, нашедших друг друга посреди ледяной пустыни.
***
Буря улеглась лишь к глубоким сумеркам.
Ветер стих так же внезапно, как и начался. Сквозь засыпанный рыхлым снегом лаз норы пробилась тонкая полоска сизого, вечернего света. Воздух в убежище очистился, стал морозным и звенящим.
Алоглазка открыла глаза.
Она спала долго и крепко, согретая чужим телом, и впервые за многие дни ее не мучили тревожные сны об охоте и голоде. Ее шерсть полностью высохла, распушилась, вернув свою ослепительную белизну.
Рядом зашевелился Снегопад.
Кот медленно потянулся, расправляя затекшие лапы. Его движения были все еще осторожными, но смертоносная слабость ушла. Лихорадочный блеск в глазах сменился ясным, золотым сиянием.
– Снегопад, – негромко позвала она, вставая на лапы и отряхивая сухие листья с боков. – Метель кончилась. Тебе нужно уходить.
Кот сел, обернув светло-серый пушистый хвост вокруг передних лап. На его морду вернулась тень привычной насмешливой печали.
– Гонишь?
– Ты знаешь, что должен уйти, – серьезно ответила она, глядя ему в глаза. – Скоро наши патрули выйдут проверять границу после бури. Если тебя найдут на этой стороне ручья… Ржавник не станет слушать объяснений. А твои соплеменники уже, наверное, прочесывают березники в поисках пропавшего воина.
Снегопад тяжело вздохнул, поднимаясь на ноги. Он осторожно наступил на левую лапу — сустав держал, хотя кот все еще заметно припадал набок.
– Ты права, – глухо произнес он. – Львиногрив поднимет на уши весь лес, если я не вернусь до темноты.
Он подошел к засыпанному снегом выходу, разгреб передней лапой рыхлый сугроб и выглянул наружу.
Лес преобразился.
Свежий, пушистый снег укрыл берега толстым белым ковром, скрыв под собой все следы дневной драмы. Полынья на ручье уже начала затягиваться тонкой, стеклянной корочкой молодого льда. Небо на западе горело холодным, янтарным закатом, окрашивая верхушки берез в нежно-розовый цвет.
Снегопад остановился на краю промоины и повернулся к Алоглазке.
Они стояли друг напротив друга в вечернем свете — двое белых призраков на белом снегу.
– Что теперь? – спросил он, и в его голосе прозвучала редкая для него неуверенность. – Мы вернемся к своим племенам и будем делать вид, что ничего не было? Будем рычать друг на друга через ручей?
Алоглазка подошла ближе. Ее рубиновые глаза светились спокойной, глубокой мудростью, словно она заглянула далеко вперед, сквозь грядущие сезоны и неизбежные битвы.
– Мы воины, Снегопад, – тихо произнесла она. – Ты предан Снежной буре. Я предам свою жизнь Чёрной ночи, если потребуется. Мы не можем разорвать свои сердца надвое.
Она сделала паузу, коснувшись кончиком своего хвоста его плеча:
– Но то, что произошло в этой норе… принадлежит только нам. Ни один кот в лесу не узнает об этом. И когда мы встретимся на границе перед лицом наших патрулей, мы будем делать то, что велит долг. Но здесь… – она коснулась лапой своей груди, – здесь я никогда не забуду, чье дыхание спасло меня от холода.
Снегопад долго смотрел на нее, сжимая челюсти так, что на скулах заходили желваки. Затем он медленно склонил голову — жест глубочайшего уважения, какого он никогда не оказывал даже собственному предводителю.
– Я буду ждать тебя у Четырех Деревьев, – негромко, но твердо произнес он. – На каждом Совете. Даже если весь мир будет рушиться, я найду способ подойти к тебе. Помни об этом, Алоглазка из Чёрной ночи.
Он развернулся и, легко спрыгнув с откоса, побежал к замерзшему ручью.
В месте, где течение было шире, наст выдержал его легкий вес. Белый кот перемахнул через засыпанную снегом трещину, взлетел на противоположный берег и на мгновение замер среди белых стволов берез. Обернувшись, он махнул пушистым серым хвостом и растворился в вечерних сумерках чужого леса, словно его никогда и не было.
Алоглазка стояла под ивой, провожая его взглядом, пока последний след его запаха не унес морозный вечерний ветерок.
***
Возвращение в лагерь Чёрной ночи было тяжелым.
Лапы проваливались в свежий, рыхлый снег по самое брюхо. Алоглазка нарочно сделала большой крюк через Верхнее урочище, чтобы сбить возможные следы, и у старого можжевелового куста ей улыбнулась охотничья удача: из-под снега удалось выкопать зазевавшуюся белку-летягу и двух жирных полевок.
Она вошла в песчаный овраг, когда над лагерем уже зажглись первые колючие звезды.
Возле кучи с добычей горели встревоженные глаза. Ржавник нервно мерил шагами поляну, его медно-красный хвост сердито хлестал по бокам. Рядом сидела Сверель-Огнегривка, вглядываясь в терновый лаз с неприкрытым ужасом на медной мордочке. Чуть поодаль у входа в пещеру целителя стоял Черношерст, и его широкие плечи были напряжены, словно перед прыжком в бой.
– Вернулась! – звонко взвизгнула Сверель, первой заметив белую тень в проходе.
Воительница метнулась навстречу подруге, едва не сбив ее с лап, и принялась лихорадочно обнюхивать ее уши и морду:
– Где ты была?! Звездное племя, мы думали, тебя завалило снегом на обрыве! Отец уже собирал поисковый отряд! Форелевая звезда не находила себе места!
– Метель застала меня в Верхнем урочище, – ровным, спокойным голосом ответила Алоглазка, опуская добычу на снег. – Пришлось переждать в старой норе под корнями. Выйти было невозможно — снег валил стеной.
Ржавник подошел тяжелой, размеренной поступью. Его светло-зеленые глаза впились в ученицу с острой, проницательной подозрительностью. Он наклонился к ее шерсти, жадно втягивая воздух ноздрями.
Сердце Алоглазки замерло. Если старый бродяга почует запах Снегопада… если он уловит аромат березовой коры и чужого племени…
– Пахнет землей, – глухо проворчал Ржавник, отстраняясь. – И талой водой. Ты опять лазила к ручью, глупая девчонка?
– Проверяла метки на границе перед бурей, – не моргнув глазом солгала она, прямо встречая взгляд наставника. – Ручей вскрылся от оттепели, Ржавник. Лед тронулся. Снежная буря теперь не сможет перейти к нам без шума.
Ржавник хмыкнул в усы, и напряжение в его широких плечах медленно растаяло.
– Это хорошо. Значит, река сама стережет наши границы, пока мы чистим снег в овраге. – Он подтолкнул лапой принесенную ею белку. – Неплохая добыча для такой погоды. Старейшины будут довольны. Иди к Камышу, пусть проверит твои лапы. Ты дрожишь, как осиновый лист.
– Я просто устала, – тихо сказала она.
– Пошли, пошли, – засуетилась Сверель-Огнегривка, подталкивая подругу горячим боком к палатке воителей. – Я натаскала свежего сухого мха в наше гнездо! Там тепло, как в брюхе у барсука. Черношерст помог укрепить вход ветками, чтобы не сквозило.
Алоглазка оглянулась на брата. Смоляной кот стоял в тени скалы. Встретившись с ней взглядом, Черношерст молча, коротко кивнул — в этом простом воинском жесте было больше тепла и признания, чем во всех речах, которые она слышала за свою жизнь.
Она вошла в палатку воителей.
Здесь пахло сном, прелыми листьями и родным племенем. Алоглазка свернулась клубком в глубоком, теплом гнезде из мха, уткнувшись носом в пушистый белый хвост. Рядом шумно плюхнулась Сверель, заурчав на весь угол, согревая ее своим огненным теплом.
– Ты сегодня какая-то странная, – пробормотала подруга, уже засыпая. – Будто принесла с собой не только дичь, но и какую-то тайну…
– Спи, Огнегривка, – мягко прошептала Алоглазка, закрывая глаза. – Завтра снова рассветный патруль.
Сверель сладко зевнула и затихла.
Лагерь Чёрной ночи погрузился в глубокий, мирный сон под защитой вековых сосен и морозного неба.
Алоглазка лежала в темноте, слушая мерное дыхание своих соплеменников. Она была дома. Она была признанной воительницей своего племени, героиней, спасшей стариков от голода, сестрой для Черношерста и гордостью для Форелевой звезды. Никто больше не смел назвать ее чужой.
Но под ее белой шерстью, там, где мерно и сильной билось сердце, все еще горел след от чужого прикосновения.
Она вспомнила янтарные глаза, смотревшие на нее сквозь темноту норы. Вспомнила горячее дыхание, растопившее смертоносный лед. И слова, брошенные на заснеженном берегу: *«Я буду ждать тебя на каждом Совете…»*
Алоглазка знала: впереди их ждут трудные луны. Зима сменится весной, реки растают, племена снова сойдутся на границах, обнажив клыки и когти за право жить в этом лесу. И ей придется стоять в первых рядах Чёрной ночи, защищая свой дом до последней капли крови.
Но теперь она больше не боялась тьмы.
Потому что на той стороне замерзшего ручья, среди белых берез и чужих снегов, горел огонь, который не смогла затушить даже самая лютая лесная метель.