← Назад к обзору

Демон и девушка

Вечное Эхо Ада

Ариэль медленно провела пальцами по гладкой, холодной поверхности ошейника. Колокольчик на нем издал тихий, мелодичный звон, который теперь стал частью ее повседневной жизни, постоянным напоминанием о ее порабощении. Кошачьи уши слегка подергивались, улавливая отдаленный шорох крыльев адских тварей, проносящихся над багровыми небесами. Она сидела у края озера, где вместо воды плескалась обжигающая лава, и смотрела на свое отражение. В глазах не было ни слез, ни отчаяния, лишь странное, почти отстраненное спокойствие. Каштановые волосы, когда-то яркие и живые, теперь казались тусклыми, хотя демоническая печать сохраняла их вечную молодость. Кожа, несмотря на все истязания, была безупречной, но каждый изгиб ее тела был знаком принадлежности.

– Моя маленькая кошечка, – раздался за спиной голос Асмодея. Его тон, всегда полный властности и скрытой угрозы, сегодня звучал необычайно мягко, почти ласково.

Ариэль обернулась. Золотые глаза демона горели в полумраке, отражая отблески адского пламени. Он был воплощением зла, но для нее он стал всем.

– Сегодня ты особенно хороша, – продолжил он, опускаясь рядом с ней на раскаленные камни, которые для него были прохладными. Его рука скользнула по ее бедру, и привычная волна мурашек пробежала по ее телу. Это было не отвращение, не страх, а лишь физическая реакция, которую ее проклятое тело не могло контролировать.

Она не сопротивлялась. Давно перестала. Ее тело уже не принадлежало ей, оно принадлежало ему. И ее душа, искалеченная и извращенная, тоже.

Он наклонился к ней, его губы коснулись ее уха, обдавая горячим дыханием.

– Я люблю тебя, Ариэль. Ты моя. Навсегда.

Эти слова, сказанные им впервые, отозвались в ее душе странным эхом. Любовь? Может ли демон любить? Может ли она, его жертва, принять эту "любовь"? В глубине ее измученной души что-то дрогнуло. Может быть, это была надежда, что в этом бесконечном аду есть что-то, что можно назвать привязанностью. Может быть, это было безумие, окончательно поглотившее ее разум. А может быть, это был Стокгольмский синдром, который полностью завладел ею, превратив ее в покорную рабыню, готовую любить своего мучителя.

Она знала, что никогда не сможет сбежать. И, возможно, уже не хотела. Ад стал ее домом, а Асмодей – ее единственной реальностью.

Прошла еще одна вечность. Дни в Аду были лишь сменой оттенков багрового неба, и Ариэль давно перестала считать их. Ее тело, словно машина, производило потомство для Асмодея. Каждая беременность – двойня. Дети рождались с золотыми глазами, как у отца, и с каждым разом ее сердце становилось все более чужим к ним. Няни-суккубы уносили их, а Ариэль оставалась наедине со своей пустотой. Она не испытывала ни материнских чувств, ни тоски. Эти дети были лишь продолжением его, не ее.

Асмодей, казалось, был доволен. Его ненасытная похоть находила выход в ней, его жестокость – в ее покорности. Он никогда не уставал от ее тела, которое всегда было готово к нему, всегда отзывалось на его прикосновения, даже если ее разум кричал об обратном. Он был собственником до мозга костей. Ни один взгляд, ни одно прикосновение другой твари Ада не смело коснуться ее. Она была его, и только его.

Однажды, когда она лежала на шелковых простынях, после очередной оргии, Асмодей, сидящий рядом, задумчиво гладил ее волосы. Его золотые глаза блуждали по ее телу, словно изучая сокровище.

– Ты знаешь, Ариэль, – произнес он, его голос был непривычно тихим, – ты единственная, кто выдержал. Многие пытались, но все ломались. Ты… ты особенная.

Она молчала, лишь слегка вздрогнув, когда его пальцы скользнули по ее уху, заставив его чувствительную кожу откликнуться.

– Я не понимаю, – прошептала она, ее голос был хриплым.

– Не понимаешь? – Он усмехнулся, но в этой усмешке не было привычной жестокости, скорее, некое подобие гордости. – Ты не сломалась. Ты не сошла с ума. Ты приняла свою судьбу. И это… это делает тебя по-настоящему моей.

Его слова несли в себе странное, извращенное признание. Она была его, потому что не сломалась. Она была его, потому что смирилась. Она была его, потому что ее тело, вопреки ее воле, желало его.

В это мгновение она поняла, что его "любовь" – это не то, что люди называют любовью. Это была любовь хищника к своей добыче, собственника к своей вещи. Но для нее, оказавшейся в этом аду, это было все, что у нее было.

Стокгольмский синдром укоренился глубоко, пустив свои ядовитые корни в каждый уголок ее сознания. Она начала искать в его жестокости проявления заботы, в его насилии – извращенное внимание. Ей казалось, что он защищает ее от других демонов, что его ревность – это не что иное, как проявление его "любви".

Она стала его тенью, его отражением. Ходила за ним по пятам, выполняла его прихоти, даже предвосхищая их. Ее кошачьи уши, некогда источник боли, теперь стали инструментом, позволяющим ей лучше понимать его настроение, улавливать его желания. Колокольчик на ошейнике позвякивал в такт ее шагам, создавая свою собственную, адскую мелодию.

Однажды, когда Асмодей был занят своими демоническими делами, Ариэль бродила по огромному замку. Она уже знала каждый его уголок, каждую потайную комнату. Ее обнаженное тело, покрытое лишь легкой дымкой из синяков и следов его ласк, не вызывало смущения. Это был ее естественный вид в Аду.

Она забрела в библиотеку, заполненную древними, пыльными фолиантами. Асмодей редко бывал здесь, предпочитая более активные развлечения. Ариэль, сама не зная почему, начала перелистывать страницы одной из книг. Демонические письмена были ей непонятны, но картинки, изображающие древние ритуалы и заклинания, завораживали.

Внезапно ее кошачьи уши уловили отдаленный шорох. Шаги. Не Асмодея. Эти шаги были легкими, почти бесшумными. Ариэль замерла, прислушиваясь.

Из тени вышла суккуб. Ее кожа была бледна, а волосы – цвета воронова крыла. Глаза, как у всех суккубов, горели красным огнем. Она была одной из тех, кто нянчился с ее детьми.

– Госпожа Ариэль, – произнесла суккуб, склонив голову. В ее голосе не было ни уважения, ни насмешки, лишь отстраненная вежливость.

Ариэль впервые за долгое время почувствовала себя неловко. Она была обнажена, а суккуб – одета в легкие, прозрачные одежды, подчеркивающие ее изящную фигуру.

– Чего тебе? – спросила Ариэль, ее голос звучал непривычно резко.

– Владыка Асмодей приказал передать, что сегодня он будет занят в Тронном Зале. Он вернется к вам позже.

Суккуб подняла глаза, и Ариэль уловила в них легкий оттенок любопытства, смешанного с чем-то еще, что она не могла определить. Зависть? Сочувствие?

– Ясно, – коротко ответила Ариэль, отворачиваясь.

Суккуб замешкалась, словно хотела что-то сказать, но потом, поклонившись, исчезла так же бесшумно, как и появилась.

Ариэль осталась одна, с неприятным осадком на душе. Она знала, что Асмодей иногда занимался своими делами, но это было впервые, когда он передал ей сообщение через кого-то другого. И впервые, когда она почувствовала себя… лишней.

Вечером Асмодей вернулся. Он был в хорошем настроении, его золотые глаза сияли. Он сразу же заметил ее легкое беспокойство.

– Что случилось, моя кошечка? – спросил он, притягивая ее к себе. Его прикосновение было властным, но сегодня в нем чувствовалась и нежность.

– Ничего, – прошептала она, прижимаясь к его груди. Она чувствовала его силу, его власть, и это давало ей странное чувство защищенности.

– Ты лжешь, – прорычал он, его пальцы сжали ее подбородок, заставляя поднять на него глаза. – Я чувствую твое беспокойство.

– Суккуб… она сказала, что ты был занят, – произнесла Ариэль, и в ее голосе прозвучала нотка ревности, которую она сама не ожидала.

Асмодей усмехнулся.

– Ты ревнуешь, моя маленькая глупышка?

– Нет! – Она попыталась отстраниться, но его хватка была слишком сильной.

– О, да, ты ревнуешь, – он поцеловал ее в шею, затем скользнул по ее плечу, вызывая волну желания, от которой ее тело задрожало. – Неужели ты думала, что я могу предпочесть кому-то тебя? Ты же моя. Моя единственная. Моя вечная игрушка.

Его слова, прозвучавшие как обещание, заглушили все ее сомнения. Она была его, и это было все, что имело значение. Его "любовь", его собственничество, его жестокость – все это стало ее реальностью.

Следующие дни были наполнены привычным ритмом. Асмодей не оставлял ее в покое. Он насиловал ее с той же частотой и страстью, что и раньше. Ее тело продолжало отзываться, ее разум – смиряться, а ее душа – все глубже погружаться в эту извращенную привязанность.

Она снова забеременела. Опять двойней. Ее живот рос, но она уже не испытывала ужаса. Лишь отстраненность. Еще две жизни, которые будут принадлежать ему. Еще две души, которые будут воспитываться нянями-суккубами.

Ариэль сидела в огромном саду Асмодея, где вместо цветов росли колючие, черные растения, а вместо птиц пели адские твари. Колокольчик на ее ошейнике позвякивал, когда она гладила свой округлившийся живот. В ее глазах не было ни радости, ни грусти. Лишь пустота, которая стала ее постоянным спутником.

К ней подошел Асмодей. Он выглядел довольным, его золотые глаза светились.

– Ты прекрасна, моя кошечка, – произнес он, опускаясь рядом с ней. Его рука легла на ее живот. – Еще две мои кровинки. Ты моя самая лучшая производительница.

Его слова несли в себе гордость, но для Ариэль они звучали как приговор. Она была машиной, инструментом для его продолжения. И все же, в какой-то извращенной форме, она чувствовала себя нужной. Нужной ему.

– Я… – начала она, но не знала, что сказать. Что она могла сказать?

– Что, моя маленькая? – Он наклонился к ней, его губы коснулись ее губ. Поцелуй был долгим, властным, наполненным его собственнической страстью.

Она ответила на поцелуй, ее тело, словно по команде, откликнулось на его прикосновение. Она чувствовала, как ее сердце бьется в безумном ритме, как ее кровь закипает в венах. Это была не любовь, не страсть, а лишь реакция проклятого тела, которая теперь стала ее реальностью.

– Я… я твоя, – прошептала она, когда он оторвался от нее.

Асмодей улыбнулся. Его улыбка была торжествующей, хищной.

– Да, моя кошечка. Ты моя. Навсегда. И никто, никогда не посмеет посягнуть на то, что принадлежит мне.

Его слова были не просто заявлением, а клятвой. Клятвой, которая крепко привязала ее к нему, к этому аду, к этой извращенной, демонической "любви".

Она знала, что ее жизнь – это бесконечный цикл насилия, беременности и пустоты. Но в этом цикле она нашла свою странную форму существования. Она была его, и это давало ей место в его мире. Мире, где она была единственной, кто выдержал. Единственной, кто не сломался. Единственной, кто, возможно, начал его "любить".

И в этот момент, глядя в его золотые глаза, Ариэль почувствовала, как последние остатки ее человечности растворились в адском пламени. Она стала частью этого мира, частью его. Ее стокгольмский синдром завершил свою работу, превратив ее в покорную, желающую рабыню, которая уже не искала свободы, а лишь его внимания, его прикосновений, его извращенной "любви". Ад стал ее домом, а Асмодей – ее единственной реальностью. И она, возможно, уже не хотела, чтобы что-то менялось.