Djohan and North
Расколотый рай
Рождение двойняшек стало для пентхауса Джохана началом новой, почти святой эпохи. Роды прошли в лучшей частной клинике Бангкока, где целое крыло было зарезервировано исключительно для Норта. В тот день, когда пронзительный двойной крик разорвал тишину стерильной палаты, Джохан, стоявший у изголовья и не выпускавший взмокшую ладонь Норта ни на секунду, впервые в жизни не сдержал слёз.
На свет появились мальчик и девочка. Сын унаследовал тёмные, как грозовое небо, глаза отца и его упрямую линию подбородка, а крошечная дочь казалась точной копией Норта — с мягкими чертами лица и нежным изгибом пухлых губ.
Первые недели после выписки напоминали бесконечный сон, сотканный из нежности и абсолютного благополучия. Джохан превзошёл самого себя: он нанял лучших педиатров и нянь, но сам проводил с детьми и Нортом каждую свободную минуту. Он самолично качал сына на руках, пока Норт кормил дочь, целовал мужа в висок и шептал, что никогда в жизни не был так безгранично счастлив. Норт, всё ещё пребывавший в блаженном неведении о своём истинном прошлом, смотрел на детей и чувствовал, как его сердце переполняет трепет. Он был уверен: их семья идеальна, их любовь безупречна, а Джохан — его единственный защитник и спаситель.
Но хрупкий хрустальный купол их выдуманного рая дал первую трещину спустя три месяца.
В тот пасмурный вторник Норт впервые за долгое время решил выбраться из дома один. Джохан уехал на важные переговоры, няни уложили малышей на дневной сон, а Норту нестерпимо захотелось лично заехать в кондитерскую за любимым печеньем мужа — сделать ему маленький сюрприз к вечеру. Водитель ждал внизу, но Норт, почувствовав редкий прилив самостоятельности, попросил ключи от небольшого кроссовера. Охрана долго сомневалась, но всё же уступила мягкой просьбе супруга своего босса.
Поездка заняла всего двадцать минут. На обратном пути небо разверзлось тропическим ливнем. Стена воды превратила асфальт в зеркальный каток, дворники едва справлялись с потоками. Норт аккуратно притормаживал перед перекрёстком, когда с боковой улицы на бешеной скорости вылетел тяжёлый пикап, проигнорировавший красный сигнал светофора.
Визг тормозов. Ослепляющий свет чужих фар. Удар страшной силы пришёлся в пассажирскую сторону, но машину Норта закрутило, выбросило на разделительную полосу и со всего размаха впечатало в бетонный столб.
Подушка безопасности сработала с запозданием. Голова Норта дёрнулась, висок с глухим стуком встретился со стойкой кузова. Мир на мгновение окрасился в ядовито-красный цвет, а затем разбился на миллионы острых, безжалостных осколков.
И в этот короткий миг небытия плотина, сдерживавшая воспоминания, рухнула.
Его мозг затопило волной ослепляющей, удушающей правды. Норт не просто вспомнил — он заново прожил каждую секунду своего забытого ада.
Он вспомнил вонь дешёвого спиртного в клубе и пьяного Тера. Хруст антикварной вазы, разлетевшейся на куски, и ледяной, презрительный взгляд Джохана. Долг в двести тысяч бат. Год унизительной, всепоглощающей зависимости, переросшей в слепую, болезненную любовь. Вспомнил две полоски на тесте в той полуразрушенной съёмной квартирке. Свой первый выкидыш. Кровь, стекающую по бёдрам на мокром асфальте после аварии, холодный кафель операционной и приговор: плода больше нет. Вспомнил свой панический побег, год нищеты и фасовки коробок в круглосуточном маркете. И, наконец, железную хватку Джохана, перекинувшего его через плечо, страшный удар о тумбу в коридоре пентхауса и сладкий, чудовищный яд лжи: *«Ты мой законный муж. Мы так долго пытались зачать нашего малыша...»*
– Нет... – сорвался с губ Норта хриплый, захлёбывающийся стон.
Всё было ложью. Вся эта сказка, кольцо на пальце, клятвы в вечной любви — всё было лишь изощрённой клеткой, выстроенной безумным собственником, который не пожелал отпустить свою сломанную игрушку.
***
Норт очнулся в палате интенсивной терапии. Травмы оказались лёгкими: сотрясение мозга, ушибы рёбер и пара ссадин. Физически он был почти цел.
Но внутри него осталась лишь выжженная, мёртвая пустыня.
Джохан был рядом. Он сидел в кресле, бледный как полотно, с тёмными кругами под покрасневшими глазами. Увидев, что веки Норта дрогнули, мужчина подорвался с места, упал на колени перед больничной койкой и прижался губами к тонким пальцам юноши.
– Норт... Боже мой, любимый, ты очнулся, – голос Джохана срывался от слёз и паники. – Я чуть с ума не сошёл. Врачи сказали, опасности нет, но я... я запретил тебе когда-либо садиться за руль. Ты слышишь? Я никогда больше не выпущу тебя одного!
Норт медленно повернул голову. В его взгляде больше не было той безграничной, наивной преданности, к которой Джохан привык за последние месяцы. Глаза Норта были бездонными, мутными и смертельно холодными.
– Ваза, – тихо произнёс Норт. Голос его звучал сухо, словно шелест сухих листьев. – Она стоила двести тридцать тысяч бат. Верно, Джохан?
В палате повисла такая тишина, что стало слышно, как за окном гудит кондиционер. Джохан застыл. Воздух застрял в его лёгких, лицо мгновенно окаменело, а зрачки сузились от первобытного ужаса.
– Норт... что ты...
– Я не твой муж, – каждое слово падало в тишину палаты, подобно свинцовой пуле. – Я никогда им не был. Ты поймал меня на улице, как бродячую собаку. А когда я разбил голову... ты просто украл мою жизнь. Ты заставил меня поверить, что я сам этого хотел.
– Норт, замолчи, прошу тебя, – прошептал Джохан, и в его голосе прорезалось отчаяние. – Ты бредишь, это последствия удара...
– Я помню всё, – Норт отдёрнул руку, словно прикосновение мужчины жгло его калёным железом. – Я помню нашего первого ребёнка, Джохан. Того, которого я убил на мокрой дороге год назад. А ты... ты просто заменил его новыми. Ты заменил мою боль фальшивкой.
Джохан отшатнулся, словно получил пощёчину. Он хотел заговорить, броситься вперёд, сжать Норта в объятиях и силой заставить замолчать, но вид этих пустых, мёртвых глаз парализовал его волю.
***
Возвращение домой превратилось в сущий кошмар.
Правда, наложившись на гормональную перестройку организма после недавних родов, вызвала тяжелейшую, разрушительную послеродовую депрессию. Норт словно замкнулся в непроницаемом коконе. Он целыми днями сидел в кресле у панорамного окна детской, глядя в одну точку невидящим взором. Он не читал, почти ничего не ел и едва реагировал на окружающий мир.
Хуже всего было его отношение к детям.
Каждый раз, когда няни приносили близнецов для кормления, Норта начинала бить мелкая, судорожная дрожь. Он смотрел на крошечные личики сына и дочери, и к горлу подкатывал ком удушающей вины. В каждом крике малышей ему слышался укор нерождённого первенца. Норт чувствовал себя грязным, сломанным инкубатором, которого обманом заставили выносить детей для человека, удерживающего его в плену.
– Заберите их... – шептал Норт, отворачиваясь к стене и сжимая пальцами тонкое одеяло. – Пожалуйста, унесите. Я не могу на них смотреть. Я плохой... я чужой для них.
Джохан сходил с ума. Холодный, расчетливый и властный наследник огромной бизнес-империи таял на глазах от бессилия. Он уволил половину прислуги за малейший шорох, лично готовил бульоны, пытаясь накормить Норта с ложки, но юноша лишь сжимал губы и отворачивался. В пентхаусе повисла удушливая атмосфера склепа.
Так продолжалось три недели, пока чаша терпения Джохана не переполнилась. Он больше не мог видеть, как человек, ставший центром его вселенной, медленно угасает в собственной скорби и ненависти.
Глубокой ночью Джохан отпустил нянь и запер дверь детской. В спальне царил полумрак, освещаемый лишь огнями ночного Бангкока за