Дракон молнии
Электрический пепел
Десять часов. Десять бесконечных, сокрушительных часов, разорвавших привычную ткань реальности в клочья.
Только сейчас в гостиной наконец воцарилась тишина. Дикая, выжигающая буря, бушевавшая здесь с самого полудня, утихла, оставив после себя лишь густой, тяжелый запах паленого озона, терпкого пота и мужского семени. Солнечный свет давно сменился синими сумерками, а затем и глухой ночной тьмой, разгоняемой лишь неоновыми отблесками далекого города за панорамным окном да слабым, мерцающим лазурным свечением, исходящим прямо от кожи Алекса.
Он сидел на широком диване, откинувшись на мягкую спинку, раскинув одну руку по подушкам в ленивом, царственном жесте абсолютного победителя. Его грудь, исчерченная замысловатыми черными татуировками, мерно и глубоко вздымалась.
А я был сверху.
Мое тело, привыкшее к неуязвимости и не знавшее усталости с тех самых пор, как система сделала меня сосудом Теневого монарха, сейчас дрожало мелкой, неуправляемой дрожью. Я сидел у него на коленях, широко расставив онемевшие бедра, полностью прижатый к его разгоряченному торсу. Каждая мышца ныла тупой, свинцовой болью. Мои сто девяносто два сантиметра роста, широкие плечи, закаленные в битвах с монархами и правителями, казались бесполезной оболочкой, которую сломали, вывернули наизнанку и перекроили заново.
Я был переполнен им. Буквально. Его горячее, густое семя пульсировало внутри, вытекало по внутренней стороне бедер, смешиваясь с остатками скользкого крема и испариной. Кожа горела от десятков багровых укусов, засосов и синяков, напоминавших ветвящиеся следы от ударов молний — Алекс метил меня без жалости, с яростной, собственнической методичностью зверя, заявляющего права на равного, но поверженного хищника.
Дыхание вырывалось из моих легких рваными, хриплыми толчками. Сил не осталось даже на то, чтобы удерживать голову прямо. Я бессильно уткнулся лбом в его крепкое, пахнущее грозой плечо, вдыхая этот дурманящий аромат. Перед глазами все плыло. Тьма пульсировала в висках, окрашивая расплывчатые контуры комнаты в серые тона. Мои тени, всегда готовые восстать по первому зову, сейчас жалко жались по углам плинтусов, не смея даже шелохнуться в присутствии драконьей маны, которой была пропитана каждая молекула этой квартиры.
Тяжелая ладонь Алекса, горячая и мозолистая, легла мне на поясницу. Его длинные пальцы с короткими темными ногтями неспешно провели вдоль позвоночника, заставляя меня невольно вздрогнуть. Легкий электрический разряд прошил кожу, отзываясь в самом низу живота остаточным, ноющим спазмом.
– Что такое, владыка? – раздался над моим ухом его голос.
Он звучал низко, с хрипотцой, сыто и насмешливо. В восемнадцать лет в этом полукровке было столько первобытной, несокрушимой уверенности, сколько я не встречал даже у тысячелетних существ из разломов.
– Неужели монарх всего сущего выдохся? – Алекс чуть шевельнул бедрами, заставляя меня глухо, сдавленно простонать в изгиб его шеи. – А ведь ты так красиво рычал первые три часа. Грозился стереть меня в пыль.
Я не ответил. Просто не мог. Челюсти свело судорогой, во рту пересохло, а язык казался чужим и неповоротливым. Все, на что меня хватило — это судорожно сжать пальцами ткань его порванной рубашки, валявшейся на диване, и еще глубже зарыться лицом в его влажную кожу, ловя губами солоноватый привкус его пота.
И в этом полубредовом, истощенном состоянии в мою голову внезапно, словно наваждение, прокрались воспоминания о Ча Хэ Ин.
Она все еще была здесь, в этой комнате. Где-то в темноте, забившись под кресло в облике испуганной белой кошки, не смея даже издать жалобный писк после того, свидетельницей чего она стала. Но мысли о ней больше не вызывали во мне привычного тепла. Напротив, в памяти всплывали картины нашего недавнего прошлого, и теперь они казались какими-то выцветшими, плоскими, почти картонными.
С Хэ Ин все всегда было выверенно. Слишком правильно. Слишком воздушно, деликатно и приторно-ванильно. Мы годами выстраивали эти хрупкие, полупрозрачные отношения, в которых каждое прикосновение было пропитано осторожностью, словно мы оба боялись разбить тонкий фарфор. Ее смущенные взгляды, робкие касания пальцев, аккуратные, почти целомудренные поцелуи при свечах... Даже когда мы оказывались в одной постели, это напоминало выученный танец, где во главе угла стояли приличия и страх сделать больно, разрушить образ идеального спасителя мира и безупречной мечницы ранга S.
Никакой ярости. Никакой крови, кипящей в жилах. Никакой дикой, сокрушающей похоти, от которой трещат кости и плавится рассудок. Только вежливое, стерильное «как положено». Мы были двумя идолами, которые пытались играть в обычных людей, и эта игра медленно душила меня изнутри, хотя я сам боялся себе в этом признаться. Хэ Ин видела во мне бога, недосягаемую вершину, которую нужно почитать. Она не могла бросить мне вызов. Не могла схватить за горло и заставить подчиниться.
А Алекс... Алекс был совершенно другим.
Он не видел во мне бога. Для него я был вызовом, редкой добычей, противником, которого нужно сломать через колено и взять силой, просто потому что он может это сделать. В его действиях не было ни грамма смущения или жалости. Только чистая стратегия грозового хищника, бешеная энергетика, сметающая любые ментальные и физические щиты.
Он просчитал меня в ту же секунду, когда я призвал тени. Он ударил молнией прямо в уязвимые точки, перегрузил мои нервные узлы, запечатал силу Акнологией и методично, дюйм за дюймом, втоптал мою гордость в паркет. И затем — эти десять часов непрерывного безумия. Он брал меня жестко, требовательно, заставляя выгибаться навстречу каждому толчку, принуждая мое тело откликаться на его грубость волнами темного, животного экстаза. Он не просил разрешения. Он брал то, что считал своим по праву победителя.
И именно этой свирепой, всепоглощающей энергии мне не хватало все эти долгие, пустые годы.
Мне не нужен был фарфор. Мне нужна была наковальня, на которой меня будут ковать добела, пока из меня не выбьют весь этот холодный, мертвенный пафос Теневого монарха.
Пальцы Алекса мягко запутались в моих темных волосах. Он чуть потянул их назад, заставляя меня оторвать лицо от его плеча и посмотреть на него. Шея затекла, движение отозвалось острой болью, но я подчинился.
В темноте его ярко-синие глаза светились потусторонним, драконьим пламенем. Он разглядывал меня с легкой, ленивой усмешкой, словно читал каждую мысль, метавшуюся в моем затуманенном сознании.
– О чем задумался, Сон Джинву? – негромко спросил он, и в тишине комнаты его голос прозвучал как раскат далекого грома. – Все еще жалеешь, что зашипел на меня днем?
Я с трудом сглотнул, чувствуя, как саднит пересохшее горло. Мой взгляд скользнул по его лицу — по светлым взъерошенным прядям, по блестящим кольцам в ухе, по каплям пота на ключицах.
– Нет, – сорвалось с моих губ. Голос был хриплым, глубоким, совершенно неузнаваемым.
Бровь Алекса насмешливо взметнулась вверх.
– Вот как? А казалось, ты был готов умереть за свою белую кошечку.
Он небрежно перевел взгляд в темный угол под креслом, где что-то едва заметно шевельнулось. Ча Хэ Ин слушала нас. Она была там, униженная, раздавленная осознанием того, что ее непобедимый покровитель только что провел полдня под властью восемнадцатилетнего парня, принимая его семя и стоная так, как никогда не стонал рядом с ней.
В груди кольнул слабый укол вины, но он мгновенно утонул в темном, тяжелом омуте нового чувства. Слишком долго я нес на себе груз чужих ожиданий. Слишком долго я был безупречным щитом для всего человечества.
– Она... – я запнулся, пытаясь собрать мысли воедино, но туман в голове мешал строить сложные фразы. – Она слишком хрупкая.
Алекс тихо, искренне рассмеялся. Звук его смеха заставил волоски на моих руках встать дыбом. Он подался вперед, сокращая расстояние между нашими лицами, так что его горячее дыхание обожгло мои разбитые губы.
– А я, значит, не хрупкий?
– Ты — монстр, – выдохнул я прямо ему в губы, даже не пытаясь вложить в эти слова злость. Это была простая констатация факта.
– Сказал владыка мертвецов, – парировал он с кривой ухмылкой. Его свободная рука опустилась на мое бедро, пальцы с силой впились в плоть, очерчивая свежие багровые кровоподтеки. – Но этому монстру ты только что отдал все, до последней капли. И тебе это понравилось. Не ври себе, Джинву. Твои тени с ума сходили от того, как ты подо мной дрожал.
Я прикрыл глаза, не в силах выдержать этот пронзительный, электрический взгляд. Он был прав. Каждое его слово било точно в цель, вскрывая самую постыдную, самую сокровенную правду, которую я прятал даже от самого себя. Когда он держал меня за горло, прижимая к полу, когда молнии драконьей маны плавили мои внутренности, я впервые за вечность почувствовал себя живым. Не бессмертным судьей, не всемогущим королем теней, а живым существом из плоти и крови, которое можно сломать, подчинить и заставить молить о пощаде.
Это было унизительно. Но это пьянило сильнее любого эликсира.
– Ты опасен, Алекс, – прошептал я, снова роняя голову ему на грудь. Силы окончательно оставили меня. Я чувствовал, как тяжелеют веки, как реальность вокруг начинает медленно растворяться в спасительном, глубоком сне.
– Я знаю, котик, – его насмешливый тон чуть смягчился, став глубже, бархатистее.
Его руки сомкнулись вокруг моей спины, притягивая меня еще плотнее, удерживая мое тяжелое, обессиленное тело на своих коленях так легко, словно я ничего не весил. Драконье пламя внутри него грело лучше любого очага, разгоняя могильный холод, который всегда сопровождал мою теневую ману. Впервые за долгие годы мне не было холодно.
– Спи, – негромко приказал он, и его пальцы снова лениво скользнули по моим мокрым волосам, расчесывая спутанные темные пряди. – Завтра продолжим твое перевоспитание. Тебе еще многое предстоит усвоить о том, как вести себя в моем доме.
Я не нашел в себе сил даже на мысленный протест. Мышцы расслабились, тяжелое дыхание начало выравниваться, подстраиваясь под ровный, мощный ритм ударов его сердца.
Где-то на периферии угасающего сознания мелькнула мысль о том, что прежняя жизнь разрушена. Что Ча Хэ Ин никогда не посмотрит на меня прежними глазами, полными благоговения и нежности. Что между нами легла непреодолимая пропасть, выжженная синим драконьим огнем.
Но засыпая на груди полукровки, чувствуя внутри себя его тяжелое, горячее семя и слушая мерный треск искр на его коже, я понимал лишь одно: я ни о чем не жалею. Сладость ванили осталась в прошлом. Теперь моим воздухом стал пепел и озон.