← Назад к обзору

Дурачок

Ритм сердца и запах масляной краски

Бомгю стоял в коридоре, прислонившись спиной к холодной стене, и вертел в руках зачетку. На языке всё еще чувствовался привкус азарта, а в ушах звенел возмущенный голос профессора Пака. Выгнать Чхве Бомгю с пары — это одно, но поставить ему «неуд»... Это было почти историческим событием.

— Ну, Бом-и, ты даешь, — Тэхён высунулся из аудитории на секунду, пока профессор отвернулся к доске. — Дед тебя живьем съест.

— Пусть сначала поймает, — Бомгю подмигнул брату и поправил лямку рюкзака. — Иди учись, будущий светило юриспруденции. А я пойду сдаваться на милость куратору.

Проблема заключалась в том, что его куратор, Ли Минхо, сегодня заменял преподавателя на четвертом курсе факультета искусств. Это было странное распределение, связанное с какой-то междисциплинарной программой, но Бомгю это только забавляло. Ему нужно было получить подпись в обходном листе из-за пропущенного семинара, и медлить не стоило.

Он шел по переходам университета, чувствуя, как строгая атмосфера юридического крыла сменяется хаосом и свободой творческого корпуса. Здесь стены были исписаны граффити, а из-за каждой двери доносились то звуки скрипки, то яростные споры о постмодернизме.

Бомгю нашел нужную аудиторию — огромную студию с высокими потолками. Он осторожно приоткрыл тяжелую дубовую дверь и замер.

Внутри стояла тишина, нарушаемая только шуршанием грифеля по бумаге и тихим шепотом. Студенты четвертого курса сидели за мольбертами. В центре, на небольшом возвышении, стоял куратор Ли, сложив руки на груди. Он выглядел как всегда безупречно и опасно, словно кот, решивший поиграть с мышками.

— Чхве Бомгю? — голос Минхо разрезал тишину, не дав парню даже шанса проскользнуть незамеченным. — Какими судьбами? На юрфаке закончились кодексы, которые можно цитировать невпопад?

Бомгю прошел вперед, стараясь не задевать чужие холсты. Он чувствовал на себе десятки взглядов.

— Господин Ли, меня выгнали, — честно признался он, расплываясь в своей самой очаровательной улыбке. — И поставили двойку. Профессор Пак сказал, что я безнадежен для гражданского права.

По аудитории пронесся смешок. Минхо изогнул бровь.

— Двойка? У «золотого мальчика» семьи Чхве? Это прогресс. Садись в конце, раз уж пришел. Будешь сидеть тихо — подпишу твои бумаги в конце пары. Будешь шуметь — заставлю позировать обнаженным для кафедры анатомии.

Бомгю картинно прикрыл рот рукой:

— Какое жестокое наказание, господин Ли! Боюсь, студенты не выдержат такого ослепительного зрелища.

— Сядь уже, — фыркнул куратор, но в его глазах блеснула искра симпатии. Он любил Бомгю за его прямоту, хотя никогда бы в этом не признался.

Бомгю пробрался в самый конец студии, где было свободное место. Его соседями оказались двое парней, которые сидели чуть поодаль от остальных. Он сразу узнал их. Хван Хёнджин и Ли Феликс. Элита университета. Люди, чьи имена произносили с придыханием.

Хёнджин работал над огромным холстом, его движения были резкими, но точными. Феликс сидел рядом, делая наброски в блокноте, и время от времени что-то шептал мужу, на что тот отвечал едва заметной улыбкой.

Бомгю старался вести себя тихо, честно стараясь. Но через десять минут его внутренняя батарейка начала искрить. Он достал карандаш и вместо того, чтобы записывать тезисы лекции Минхо об эстетике, начал рисовать на полях тетради маленьких танцующих человечков.

Затем он начал тихонько отстукивать ритм по колену. Тук-тук-тук. Пальцы сами собой имитировали игру на гитаре.

— Ты мешаешь, — раздался низкий, почти вибрирующий голос.

Бомгю вздрогнул и повернул голову. На него смотрел Феликс. Его темные глаза, обрамленные густыми ресницами, изучали лицо Бомгю с каким-то странным, почти научным интересом.

— Ой, простите, — шепнул Бомгю, не переставая улыбаться. — Я просто... во мне слишком много музыки сегодня. Двойка — это как освобождение, понимаете?

Феликс чуть наклонил голову набок. Его веснушки на переносице казались россыпью звезд.

— Освобождение от чего? От ожиданий семьи?

Бомгю замер. Этот парень, которого он видел всего пару раз издалека, попал в самую точку.

— Вроде того, — Бомгю перестал стучать и посмотрел на Хёнджина, который всё это время не отрывался от работы. — А что он рисует? Можно посмотреть?

— Хёнджин не любит, когда смотрят на незавершенные работы, — мягко ответил Феликс. — Но для тебя он может сделать исключение.

Хёнджин внезапно отложил кисть и обернулся. Его взгляд был тяжелым, пронзительным, словно он пытался заглянуть Бомгю под кожу.

— Чхве Бомгю, — произнес он имя так, будто пробовал его на вкус. — Бета с юридического, который поет в пустых аудиториях по вечерам.

Бомгю густо покраснел.

— Вы слышали?

— В этом здании отличная акустика, — Хёнджин вытер испачканные краской руки о тряпку. — Твой голос... в нем много тоски для того, кому «всё равно» на учебу.

— Это не тоска, это драйв, — попытался защититься Бомгю, но его задор немного поутих под этим двойным вниманием.

Минхо впереди продолжал что-то объяснять, но для этой троицы мир сузился до пространства между их мольбертами.

— Подойди ближе, — скомандовал Хёнджин.

Бомгю послушно придвинул свой стул. На холсте Хёнджина был изображен вихрь красок, в центре которого угадывалась фигура человека, распадающегося на ноты. Это было пугающе красиво.

— Ты видишь здесь ритм? — спросил Хёнджин, прищурившись.

Бомгю присмотрелся. Он забыл о кураторе, о двойке, о братьях, которые наверняка уже строчили ему сообщения. Он видел только холст.

— Здесь синкопа, — тихо сказал Бомгю, протягивая руку к картине, но не касаясь ее. — Вот эти синие мазки — они как резкий аккорд, который обрывается на середине. А золотистые линии внизу... они тянутся, как эхо гитарной струны. Но центру не хватает опоры. Всё разлетается.

В студии стало очень тихо. Хёнджин и Феликс переглянулись. В этом взгляде было столько невысказанного, что Бомгю почувствовал себя лишним, но в то же время — необъяснимо важным.

— Мы искали этот «аккорд», — прошептал Феликс, касаясь плеча Бомгю. Его рука была теплой, и через плотную ткань рубашки Бомгю почувствовал легкую дрожь. — Хёнджин говорит, что его картинам не хватает жизни. Моим наброскам — хаоса. А нам...

— А нам не хватало кого-то, кто увидит музыку там, где другие видят только пятна, — закончил Хёнджин.

Бомгю сглотнул. Его привычная веселость начала сменяться чем-то более глубоким и пугающим.

— Слушайте, я просто студент, который схватил двойку...

— Ты — искусство, Бомгю, — отрезал Хёнджин. — Просто тебя пытаются втиснуть в рамки юридического кодекса.

— Хватит там шептаться! — крикнул Минхо с другого конца зала. — Хван, Ли, не портите мне студента. Ему еще законы учить.

— Он уже всё выучил, господин Ли! — отозвался Феликс, не сводя глаз с Бомгю. — Он просто ищет способ их нарушить.

Пара тянулась мучительно долго и одновременно слишком быстро. Бомгю пытался сосредоточиться на лекции, но постоянно чувствовал на себе взгляды пары. Хёнджин продолжал рисовать, но теперь его движения стали более уверенными, а Феликс начал новый набросок — Бомгю это видел — и в центре этого наброска был профиль самого Бомгю.

Когда прозвенел звонок, студенты начали шумно собираться. Бомгю подошел к столу куратора.

— Вот, подпишите, — он протянул обходной лист.

Минхо быстро черкнул подпись и внимательно посмотрел на парня.

— Бомгю, я серьезно. Не играй с огнем. Хёнджин и Феликс — они... особенные. У них другой масштаб восприятия. Если ты войдешь в их мир, назад дороги не будет. Ты готов к этому? Твой дед этого не одобрит.

— Мой дед не одобряет даже цвет моих носков, господин Ли, — Бомгю забрал лист. — Спасибо за подпись.

Он развернулся, чтобы уйти, но Хёнджин и Феликс уже ждали его у двери. Они стояли плечом к плечу, идеально дополняя друг друга: один — холодная элегантность, другой — мягкое сияние.

— У нас есть мастерская за пределами университета, — сказал Феликс. — Там нет кураторов, нет профессоров Паков и нет семейных ожиданий. Только музыка и краски. Пойдешь с нами?

Бомгю посмотрел на телефон. Десять пропущенных от Субина. Сообщение от Ёнджуна: «Отец в ярости из-за двойки, дуй домой».

Он заблокировал экран и спрятал телефон в карман.

— У меня есть гитара в камере хранения, — Бомгю широко улыбнулся, и эта улыбка была самой искренней за последние годы. — Дайте мне пять минут, и я покажу вам, как звучит та синяя линия на твоей картине, Хёнджин.

Хёнджин усмехнулся и первым вышел в коридор, придерживая дверь для Феликса и Бомгю.

— Кажется, мы нашли наше третье измерение, — тихо сказал он Феликсу.

— Нет, Хёнджин-и, — Феликс мягко подтолкнул Бомгю вперед. — Мы нашли наше сердце.

Бомгю шел между ними, чувствуя, как его привычный мир — мир кодексов, строгих костюмов и тишины — рушится. И на его обломках начинало прорастать что-то невероятное. Ему было двадцать один, он был бетой, его только что выгнали с пары, и он никогда еще не чувствовал себя таким живым.

— Кстати, — Бомгю обернулся к ним, когда они вышли на залитую солнцем парковку. — А кормить вы меня будете? А то из-за этой двойки я остался без обеда.

Феликс рассмеялся, обнимая его за плечи.

— Мы накормим тебя всем миром, Бомгю-я. Начнем с пиццы, а закончим выставкой в Париже.

— Пицца звучит реалистичнее, — Бомгю прижался к теплому боку Феликса, чувствуя, как страх окончательно отступает. — Но Париж я тоже запишу в план.

Они сели в машину Хёнджина — дорогой черный автомобиль, который выглядел чужеродно на фоне студенческих малолитражек. Бомгю устроился на заднем сиденье, обнимая свой чехол с гитарой.

Он знал, что завтра будет грандиозный скандал. Он знал, что братья будут читать ему нотации, а дед, возможно, лишит его части содержания. Но глядя на то, как Хёнджин переплетает свои пальцы с пальцами Феликса на коробке передач, и как они оба время от времени смотрят на него через зеркало заднего вида, Бомгю понимал: это стоило каждой поставленной двойки в мире.

Потому что правосудие — это слепая женщина с весами. А искусство — это двое мужчин, которые увидели в нем не просто студента-юриста, а мелодию, которая наконец-то нашла свои слова.