← Назад к обзору

Если я исчезну, ты заметишь?

Эхо пустых коридоров

Тишина в школе «Франсуа Дюпон» всегда была обманчивой, но теперь она стала осязаемой. Она не была похожа на спокойствие; скорее на то затишье, что предшествует удару молнии, когда воздух наэлектризован так сильно, что волоски на руках встают дыбом.

Прошло три дня с того момента в библиотеке. Три дня, которые я прокручивала в голове, как заезженную пленку. Я помнила всё: запах старой бумаги, вкус горького миндаля на губах, лихорадочный блеск в глазах Лайлы и то, как её пальцы судорожно вцепились в мои волосы. Это был её крах. Я была уверена в этом. Я победила, я выстояла, я не отвела взгляд.

Но победа оказалась на вкус как пепел.

Лайла Rossi изменилась. Резко, бесповоротно, пугающе.

Она больше не пыталась поймать мой взгляд. Она не подходила к моему шкафчику с едкими комментариями. Она не распускала новые слухи, не упоминала ту проклятую запись с моей трансформацией. Она просто стерла меня из своей реальности.

Утром в понедельник я вошла в класс, готовая к новому раунду. Мои плечи были напряжены, я заранее выстроила внутренние щиты. Я ждала удара. Но Лайла даже не подняла головы от своего планшета. Она весело обсуждала что-то с Сабриной и Роуз, смеялась — и этот смех не казался фальшивым. Он звучал легко, почти искренне.

Когда учительница литературы попросила её раздать тетради, Лайла прошла мимо моей парты так, словно на моем месте стоял пустой стул. Она положила тетрадь на край стола, не глядя на меня, не замедляя шага. Её движения были плавными и безразличными.

Сначала я почувствовала облегчение. Наконец-то. Она сдалась. Она поняла, что я ей не по зубам. Я убеждала себя в этом весь первый урок, старательно записывая лекцию. «Я победила», — твердил внутренний голос. «Она устала от этой игры. Теперь ты можешь дышать свободно».

Но к обеду облегчение сменилось странным, зудящим беспокойством.

Я поймала себя на том, что ищу её в толпе в столовой. Она сидела за дальним столом, окруженная одноклассниками. Она выглядела... нормальной. Обычной девочкой, которая наслаждается общением с друзьями. Никакого напряжения, никакой фиксации на мне.

Я смотрела на неё слишком долго. Аля что-то рассказывала мне о новом посте в Ледиблоге, но я слышала лишь белый шум. Весь мой мир, который последние недели вращался вокруг противостояния с Лайлой, внезапно потерял ось.

– Маринетт, ты меня вообще слышишь? – Аля коснулась моей руки, и я вздрогнула.

– Да, конечно. Просто... не выспалась. Монарх снова активен по ночам.

– Ты какая-то бледная, подруга. Может, тебе стоит сходить в медпункт?

– Нет, всё в порядке, – я заставила себя улыбнуться. – Просто жарко.

Но мне не было жарко. Мне было холодно от этой тишины.

На следующий день ситуация повторилась. Лайла была везде и нигде одновременно. Она разговаривала с Адрианом в коридоре, и я, проходя мимо, приготовилась к её победному взгляду — ведь она знала, как сильно меня это задевает. Но она даже не моргнула. Она слушала Адриана с таким вниманием, будто во всем мире существовал только он.

Я чувствовала себя призраком.

Это было похоже на замедленную съемку. Я видела её отражение в окне, когда шла по коридору. Она стояла у подоконника и смотрела прямо на меня. Сердце пропустило удар. Я резко обернулась, готовая встретиться с ней глазами, вызвать её на честный бой... но Лайла уже смеялась над чем-то, что сказал Нино. Она даже не смотрела в мою сторону.

«Тебе кажется», — говорила я себе, прислонившись лбом к холодной стене туалета. — «Ты сама выдумываешь это напряжение. Ты привыкла быть жертвой её внимания, и теперь, когда его нет, у тебя синдром отмены. Это глупо. Это безумие».

Но память была сильнее логики. Библиотека. Её губы. Её дрожащие руки.

Я закрывала глаза и снова видела её лицо в ту секунду, когда она отстранилась. В нём было столько боли и растерянности, что это пугало. А теперь — ничего. Пустота. Гладкая, непроницаемая поверхность.

Вечером того же дня Монарх снова нанес удар. Акуматизированным стал какой-то уличный художник, расстроенный тем, что его работы никто не замечает. Он превращал людей в серые статуи, лишая их индивидуальности.

Сражение было тяжелым. Кот Нуар шутил, как обычно, пытаясь разрядить обстановку, но я была необычайно молчалива. Моё йо-йо взлетало в воздух, я просчитывала ходы, я спасала людей... но часть моего сознания была не здесь.

Я думала о том, видит ли Лайла это сражение по телевизору. О чем она думает? Сравнивает ли она меня сейчас, Леди Баг, с той Маринетт, которую она целовала в библиотеке?

– Моя Леди, ты в порядке? – спросил Кот, когда мы сидели на крыше после победы. – Ты сегодня какая-то... отсутствующая.

– Просто устала, Кот. Слишком много всего навалилось.

– Если хочешь поговорить, я всегда рядом. Ты же знаешь.

– Знаю. Спасибо.

Я смотрела на огни Парижа и понимала: я вру ему. Я не просто устала. Я была отравлена. Лайла Rossi впрыснула свой яд мне под кожу, и теперь, когда она перестала подпитывать меня своим вниманием, я начала медленно разрушаться изнутри.

На четвертый день тишина стала невыносимой.

После уроков я задержалась в школе. Мне нужно было забрать эскизы из кабинета искусств. Коридоры были пусты, только уборщик гремел ведрами где-то на первом этаже.

Я шла по лестнице, когда увидела её. Аля стояла у окна, скрестив руки на груди. Она явно ждала меня.

– Нам нужно поговорить, Маринетт, – сказала она тихо. В её голосе не было привычной веселости. Только тяжесть.

Я остановилась на ступеньку ниже.

– Конечно, Аля. Что-то случилось?

– Я не знаю, – Аля посмотрела мне прямо в глаза. – Я пытаюсь понять это уже несколько дней. Маринетт... в прошлый четверг я искала тебя. Перед самым закрытием библиотеки.

Моё сердце рухнуло куда-то в область желудка. Я застыла, боясь даже вздохнуть.

– И? – мой голос прозвучал на удивление ровно.

– Я открыла дверь, – продолжала Аля, и её голос дрогнул. – Я видела вас. Тебя и Лайлу.

Повисла тишина. Она была такой густой, что казалось, её можно резать ножом. Я видела, как Аля ждет объяснений. Ждет, что я всё опровергну или переведу в шутку.

Я выдавила из себя улыбку. Она была насквозь фальшивой, и я знала это.

– О, Аля... ты, наверное, неправильно поняла. Мы просто... мы разговаривали. Очень эмоционально. После всего, что было, мы решили попробовать помириться. Мы обнялись. Мы с Лайлой... пытаемся стать подругами. Всё в порядке.

Аля долго смотрела на меня. Очень долго. Её взгляд изучал моё лицо, как карту, на которой внезапно стерли все ориентиры.

– Маринетт... – она вздохнула и покачала формой головы. – Ты сейчас врешь.

– Нет! Почему ты так...

– Перестань, – Аля сделала шаг ко мне. – Я не знаю, что именно там произошло. И я не собираюсь тебя допрашивать. Я не буду требовать подробностей, если ты не готова. Но не делай из меня дуру. Я видела ваши лица. Это не было похоже на «попытку стать подругами».

Я опустила взгляд. Ступеньки лестницы вдруг стали очень интересными.

– Я не могу об этом говорить, Аля. Правда.

– Я твоя лучшая подруга, – в её голосе прорезалась боль. – Почему ты решила, что должна скрывать это именно от меня? Ты боишься, что я осужу тебя? Или ты сама боишься того, что происходит?

Я молчала. Что я могла сказать? Что я сама не понимаю, кто я — жертва или охотник? Что поцелуй Лайлы Rossi стал для меня более значимым событием, чем все атаки Монарха вместе взятые?

– Ладно, – Аля коснулась моего плеча, но я не подняла головы. – Когда захочешь сказать мне правду... я буду рядом. Но помни: ложь всегда имеет цену, Маринетт. Особенно когда ты начинаешь врать самой себе.

Она развернулась и ушла. Её шаги эхом отдавались в пустом коридоре, пока не затихли совсем.

Я осталась одна. Чувство вины нахлынуло на меня, удушающее и липкое. Я только что предала Алю. Я предала нашу дружбу ради секрета, который даже не был моим — он принадлежал Лайле так же сильно, как и мне.

Я пошла дальше по коридору, чувствуя себя так, словно иду по дну океана. Возле шкафчиков я увидела её.

Лайла стояла ко мне спиной, складывая книги в сумку. Она была одна.

Я должна была пройти мимо. Я должна была проигнорировать её, как она игнорировала меня все эти дни. Это было бы логично. Это было бы правильно.

Но я остановилась.

– Ты очень стараешься делать вид, что меня не существует, – произнесла я. Мой голос разрезал тишину, как скальпель.

Лайла не вздрогнула. Она медленно закрыла шкафчик, повернула ключ и только потом обернулась. Её лицо было абсолютно непроницаемым. Стеклянным.

– Потому что так и есть, – ответила она холодно. В её голосе не было ни капли той страсти, что я слышала в библиотеке.

Я сделала шаг вперед. Между нами было всего два метра, но казалось — пропасть.

– Тогда почему ты всё еще здесь? – я позволила себе слабую, вызывающую улыбку. – Почему ты не ушла раньше? Почему ты ждешь, пока я заговорю первая?

Лайла молчала. Она смотрела на мои губы, потом на мои глаза, и на мгновение — всего на долю секунды — я увидела, как её маска дрогнула. Она слишком крепко сжала лямку своей сумки. Её дыхание стало чуть глубже, едва заметно вздымая грудь под шелковой блузкой.

Она избегала смотреть мне прямо в глаза. Она смотрела куда-то в область моего подбородка.

– У меня нет причин уходить, Маринетт. Школа — общественное место.

– Ты лжешь, – сказала я, сокращая дистанцию еще на шаг. – Ты играешь в новую игру. Ты думаешь, что если ты перестанешь нападать, я сама приду к тебе. Ты хочешь, чтобы я почувствовала пустоту. Ты хочешь, чтобы я начала нуждаться в твоем внимании.

Лайла наконец подняла взгляд. В её глазах была такая бездна усталости и чего-то еще, темного и неразборчивого, что у меня перехватило дыхание.

– Ты слишком много о себе думаешь, – сказала она без эмоций. – Игра закончена. Ты победила, помнишь? Три — ноль. Я просто признала поражение.

Она развернулась и пошла к выходу. Она не обернулась. Она не бросила последнюю колкую фразу. Она просто исчезла за дверью, оставив после себя лишь запах горького миндаля.

И именно это испугало меня сильнее всего.

Я вернулась домой, но не могла ни рисовать, ни делать уроки. Я лежала на кровати, глядя в потолок, и слушала, как дождь начинает барабанить по крыше.

Тикки тихо сопела на подушке, но я не могла уснуть.

В голове крутились слова Али: «Ты сама боишься того, что происходит?»

Да. Я боялась.

Я боялась того, что Лайла Rossi оказалась права. Она поселилась у меня под кожей. Она стала моим пульсом. Все эти дни, когда она меня игнорировала, я не чувствовала свободы. Я чувствовала себя брошенной на произвол судьбы в мире, который стал слишком серым без её ядовитого присутствия.

Я злилась на себя. Я ненавидела эту зависимость. Как я могла позволить человеку, который пытался разрушить мою жизнь, стать настолько важным?

Это не было любовью. Это не было дружбой. Это была какая-то патологическая связь, сросшаяся на почве взаимной одержимости и секретов.

Я вспомнила библиотеку. Вспомнила, как её губы коснулись моих. Вспомнила то странное чувство, когда я не оттолкнула её.

Тогда я думала, что это был мой ход. Что я показала свою силу, приняв её вызов.

Но теперь, в темноте своей комнаты, я поняла страшную вещь.

Лайла не проиграла. Она просто сменила поле боя. Она заставила меня саму искать встречи. Она заставила меня врать лучшей подруге. Она заставила меня сомневаться в собственной реальности.

Стоило ей исчезнуть из моей жизни хотя бы на несколько дней — и именно я первой заговорила с ней. Именно я первой не выдержала тишины.

Я перевернулась на бок, кусая губы. Внизу, в пекарне, папа что-то весело напевал, мама смеялась... там была нормальная жизнь. Теплая, светлая, понятная.

А здесь, в моей голове, была только стеклянная тишина и отражение Лайлы Rossi.

Я поняла, что жду завтрашнего дня. Жду момента, когда войду в класс и снова увижу её. Я жду, когда она снова посмотрит на меня — пусть с ненавистью, пусть с презрением, пусть с этой своей безумной фиксацией.

Потому что тишина была хуже. Тишина была концом меня как личности, которую я знала.

Я закрыла глаза, чувствуя, как по щеке скатывается одинокая слеза.

Раунд четыре начался. И на этот раз я сама пришла на него, добровольно подставив шею под невидимый поводок.

Лайла Rossi не просто знала мой секрет. Она стала моим секретом. Самым постыдным, самым опасным и самым необходимым.

И я не знала, как долго я смогу скрывать это от мира — и от самой себя.