Это не любовь
Багровая тишина
Утро в особняке Нотта не приносило облегчения. Оно лишь заливало комнату холодным, хирургически чистым светом, который обнажал каждое пятнышко пыли на дорогой мебели и каждый оттенок синевы на запястье Эмилии. Рука ныла. Вчерашние «кружочки» от лопнувших сосудов потемнели, превратившись в зловещие багровые метки, напоминающие следы от выстрелов дробью в упор.
Эмилия сидела на краю кровати, прижимая больную руку к животу. Она не спала. Каждый шорох в коридоре, каждый скрип половиц заставлял её сердце подпрыгивать к самому горлу. Она ждала его. Ожидание было хуже самой боли — оно выматывало, высасывало силы, превращая её сознание в натянутую струну.
Когда замок щелкнул, она даже не вздрогнула. Просто опустила голову, позволяя волосам закрыть лицо, как занавесу. Она приняла решение: больше никаких криков. Никаких оскорблений. Если он питается её эмоциями, если её гнев доставляет ему удовольствие или дает повод для наказания, она станет пустой. Холодной. Немой.
Эдуард вошел в комнату с подносом. Сегодня на нем не было пиджака — только черная рубашка с закатанными рукавами, обнажающая мощные предплечья, покрытые татуировками, смысл которых ей не хотелось разгадывать. И, конечно, маска. Череп Госта смотрел на неё пустыми глазницами, лишая его даже намека на человечность.
Он поставил поднос на прикроватную тумбочку. Запах свежего кофе и омлета показался Эмилии кощунственным в этой камере.
– Доброе утро, Эмилия, – его голос был спокойным, почти будничным, как будто вчера он не истязал её руку. – Я принес завтрак. И мазь, как обещал.
Она не ответила. Даже не шевельнулась.
Эдуард присел на край кровати, и матрас прогнулся под его весом. Он протянул руку, намереваясь коснуться её плеча, но она инстинктивно сжалась, уходя от прикосновения, всё так же не поднимая глаз.
– Посмотри на меня, – негромко приказал он.
Тишина. Эмилия разглядывала узор на ковре, считая ворсинки. Один, два, три... Она чувствовала, как от него исходит волна тяжелой, давящей энергии.
– Эмилия, я не люблю повторять дважды. Подними голову.
Она продолжала молчать, сжав губы так плотно, что они побелели. Внутри неё дрожала маленькая, испуганная девочка, но внешне она старалась казаться каменным изваянием. «Ты не получишь ни слова», — думала она. — «Ты можешь запереть меня, можешь бить, но ты не заставишь меня говорить с тобой».
Эдуард медленно убрал руку. Он выждал минуту, затем другую. Тишина в комнате стала осязаемой, звенящей.
– Решила поиграть в молчанку? – в его тоне прорезалась опасная насмешливая нотка. – Вчера ты была куда разговорчивее. Мне казалось, мы прояснили правила.
Он встал и начал медленно прохаживаться по комнате. Его шаги были бесшумными, как у хищника, который не торопится нападать, наслаждаясь страхом жертвы.
– Молчание — это тоже форма протеста, – рассуждал он, словно разговаривая сам с собой. – Но в моем доме протесты не приветствуются. Ты думаешь, что если закроешься в себе, то станешь недосягаемой? Глупая девочка. Ты здесь. Твое тело здесь. И оно принадлежит мне.
Он резко остановился прямо перед ней.
– Руку.
Эмилия вздрогнула, но не пошевелилась. Она крепче сжала пальцы на здоровой руке, пряча пострадавшее запястье.
– Эмилия, – его голос стал тише, и это было гораздо страшнее крика. – Не зли меня. Дай мне свою руку. Я хочу нанести мазь.
Она упрямо качнула правой стороной головы, всё еще не глядя на него. Это было едва заметное движение, но для него оно стало триггером.
Эдуард внезапно схватил её за подбородок, вынуждая поднять лицо. Его пальцы грубо впились в её кожу. Сквозь прорези маски она увидела его глаза — темные, пылающие холодным огнем безумия. В них не было сострадания, только ледяная решимость сломить её волю.
– Ты думаешь, что твоё молчание — это щит? – прошипел он, склоняясь к самому её лицу. – Нет, Эмилия. Это вызов. А я не проигрываю.
Он рывком вытянул её правую руку. Эмилия попыталась вырваться, вскрикнула, но он навалился на неё всем телом, прижимая к кровати и блокируя её движения. Его сила была подавляющей. Она чувствовала себя насекомым, пришпиленным к доске энтомолога.
– Ты не хочешь говорить? Хорошо, – он снова разогнул два пальца — указательный и средний. – Тогда мы будем общаться на другом языке. На языке, который ты понимаешь лучше всего.
Первый удар был резким и коротким. Он пришелся по предплечью, чуть выше вчерашних отметин. Эмилия дернулась, из её горла вырвался приглушенный стон, но она тут же прикусила губу.
– Один, – сухо произнес Эдуард.
Второй удар последовал незамедлительно. Хлесткий, точный, по той же нежной коже.
– Два.
Эмилия зажмурилась. Слезы брызнули из-под ресниц, стекая по вискам. Боль была обжигающей, она расходилась волнами от места удара, заставляя мышцы непроизвольно сокращаться.
– Три. Четыре. Пять.
Он бил методично, с расстановкой, словно вел какой-то страшный счет. Каждый удар ложился рядом с предыдущим, превращая кожу её предплечья в сплошное красное полотно. Эмилия уже не могла сдерживать всхлипы. Её тело содрогалось от каждого касания его пальцев, которые казались раскаленными прутьями.
– Десять, – его голос оставался ровным. – Ты всё еще молчишь? Какое упорство.
Он не останавливался. Удары сыпались один за другим. Одиннадцать, двенадцать, тринадцать... Эмилия чувствовала, как рука начинает неметь, а затем снова взрываться болью. Перед глазами плыли темные пятна. Она хотела закричать, умолять его остановиться, но горло словно перехватило спазмом.
– Пятнадцать. Шестнадцать...
В какой-то момент она потеряла счет. Боль превратилась в сплошной гул. Казалось, её руку жгут живым огнем. Красные точки от лопнувших капилляров сливались в одно сплошное багровое пятно, которое на глазах становилось сине-черным.
– Двадцать пять, – Эдуард тяжело дышал. Маска слегка подрагивала в такт его дыханию. – Двадцать шесть. Двадцать семь.
Эмилия уже не пыталась вырываться. Она обмякла в его руках, её дыхание стало прерывистым и поверхностным. Она смотрела в потолок остекленевшими глазами, в то время как её рука превращалась в кровавое месиво под кожей.
– Двадцать восемь. Двадцать девять... Тридцать.
Он наконец отпустил её. Рука Эмилии безжизненно упала на покрывало. Она выглядела ужасно: распухшая, покрытая густой сетью кровоподтеков, она пульсировала в ритме её измученного сердца.
Эдуард выпрямился, поправляя маску. Он смотрел на плоды своих трудов без тени сожаления. Напротив, в его позе читалось странное удовлетворение, смешанное с яростью.
– Теперь ты будешь молчать потому, что тебе нечего сказать, – произнес он, беря с подноса тюбик с мазью. – Или потому, что ты усвоила урок.
Он выдавил холодный гель на свои пальцы и начал втирать его в её истерзанную кожу. Это было верхом цинизма — причинить такую боль, а затем с притворной заботой лечить последствия. От прикосновения к воспаленным местам Эмилия снова всхлипнула, её тело мелко задрожало.
– Тш-ш-ш, – прошептал он, и в этом шепоте послышалась пугающая нежность. – Сама виновата. Ты же знаешь, я не люблю, когда меня игнорируют. Ты моя, Эмилия. Каждая твоя мысль, каждое твое слово принадлежат мне. Если ты не хочешь отдавать их добровольно, я заберу их силой.
Он закончил наносить мазь и накрыл её руку простыней, словно пряча улику.
– Завтра я приду снова, – он встал и направился к двери. – Надеюсь, к тому времени ты вспомнишь, как пользоваться своим голосом. Иначе нам придется продолжить счет.
Дверь закрылась, и Эмилия осталась одна в оглушительной тишине особняка. Она смотрела на свою руку, которая теперь казалась ей чужой, помеченной клеймом безумца. Боль начала притупляться, переходя в тупое, изнуряющее нытье, но страх... страх только рос.
Она поняла, что Эдуард Нотт не просто мафиози или сталкер. Он был архитектором её личного ада, и он только что заложил фундамент. Каждое её действие, каждое проявление воли он будет подавлять с математической точностью, пока от неё не останется лишь пустая оболочка, послушная кукла, умеющая только кивать и подчиняться.
Эмилия закрыла глаза, и в темноте ей снова привиделись два пальца, занесенные для удара. Она поняла, что завтра она заговорит. Она будет умолять, будет плакать, будет отвечать на его вопросы. Не потому, что она сдалась, а потому, что её тело больше не могло выносить эту багровую тишину.
А за дверью, в длинном коридоре, Эдуард Нотт стоял, прислонившись к стене, и смотрел на свои пальцы. Его сердце билось часто, в крови бурлил адреналин. Он ненавидел её за то, что она заставляла его делать это, и одновременно обожал ту власть, которую имел над ней. Она была его самым сложным проектом, его самым прекрасным кошмаром. И он не собирался останавливаться, пока она не полюбит свою клетку так же сильно, как он любил её страх.