← Назад к обзору

???

Призрак цвета индиго

Мир за пределами больничной палаты казался Ромео выцветшей фотографией. Всё вокруг — от сероватых простыней до скрипучего голоса Вару — было лишено той глубины и того сияния, к которым он привык за время своего долгого сна. Вару ушёл, оставив после себя лишь горьковатый привкус яблока и нелепый рисунок на тумбочке, но Ромео не чувствовал облегчения. Напротив, одиночество навалилось на него тяжелым, удушливым пластом.

Он закрыл глаза, пытаясь вернуться назад. Туда, где небо было не серым, а глубоким, бархатистым, цвета спелой сливы. Туда, где его ждал *он*.

В коме время текло иначе. Это не было просто забытьё; это была жизнь, очищенная от шелухи бытовых проблем и вечных споров клонов. Там, в саду, где цветы никогда не увядали, Ромео встретил того, кто стал его центром вселенной. Парень был высоким — Ромео едва доставал ему макушкой до подбородка. Его волосы были странного, неуловимого оттенка индиго, мягкими, как шелк, и всегда пахли дождём и старыми книгами. Но главное — глаза. Глубокие, пронзительные, они смотрели на Ромео с такой нежностью, какую седьмой клон тщетно пытался найти в глазах сотен случайных знакомых девушек.

Они часами гуляли по бесконечным террасам, выложенным белым мрамором.

– Ты снова грустишь о том, что осталось там? – Голос незнакомца был низким, обволакивающим, как дорогой виолончельный аккорд.

– Иногда мне кажется, что я что-то забыл, – отвечал Ромео, прижимаясь щекой к его плечу. – Но когда ты рядом, это не имеет значения. Кто ты?

– Я тот, кто тебе нужен, – парень улыбался, и в этой улыбке не было ни капли издевки, только бесконечное принятие. – Я твоя тишина, Ромео. Твой покой.

Они говорили о вещах, которые Ромео никогда не решался обсуждать с Куромаку или Феликсом. Они обсуждали метафоры в забытых стихах, цвет чувств и то, как звучит одиночество. Этот парень не перебивал его, не называл его мысли «розовыми соплями» и не требовал от него быть кем-то другим. В том мире Ромео не нужно было играть роль «короля-соблазнителя», он мог быть просто собой — ранимым и ищущим тепла человеком.

Самым ярким воспоминанием был их последний вечер перед тем, как реальность начала вытягивать Ромео обратно. Они сидели на краю обрыва, под которым шумело море из жидкого серебра.

– Обещай, что не отпустишь меня, – прошептал Ромео, чувствуя, как его пальцы переплетаются с длинными, холодными пальцами партнёра.

– Я всегда буду там, где ты меня создашь, – ответил парень из сна.

Он наклонился, и их губы встретились. Это не было похоже на те мимолетные поцелуи, которыми Ромео одаривал своих дам сердца. Это было долгое, томительное прикосновение, в котором перемешались вкус слез и сладость забвения. Ромео чувствовал, как его сознание растворяется в этом человеке, как их дыхание становится общим. Это была абсолютная близость, от которой кружилась голова и щемило в груди.

А потом... потом был резкий свет, запах хлорки и ухмылка Вару.

– Ромео? Ты снова спишь? – Дверь палаты тихо приоткрылась, прерывая его мучительные воспоминания.

На пороге стоял Феликс. Его жёлтые волосы были взъерошены, а под глазами залегли тени — верный признак того, что валет червей действительно не спал ночами, дежуря у кровати короля. В руках он держал пакет с апельсинами.

– Нет, Феликс, я просто... задумался, – Ромео заставил себя сесть прямо, хотя каждое движение отдавалось тупой болью в затылке.

– Слава богу! – Феликс подлетел к кровати и крепко, почти до хруста ребер, обнял Ромео. – Мы так испугались! Куромаку говорил, что шансы на восстановление без последствий всего тридцать два процента, но я знал, я верил, что любовь и добро победят!

Ромео натянуто улыбнулся, погладив валета по спине. Феликс был воплощением жизни — шумным, ярким, осязаемым. Но внутри Ромео всё кричало от пустоты. Ему хотелось оттолкнуть Феликса, закричать, чтобы все ушли, и снова провалиться в ту тьму, где его ждал человек с волосами цвета индиго.

– Спасибо, мой друг. Твоя забота — лучшее лекарство, – Ромео произнёс это на автомате, привычно используя свой «королевский» тон.

– Вару сказал, что ты бредил, – Феликс отстранился, заглядывая Ромео в глаза. – Просил позвать кого-то. Ты... ты кого-то видел там, пока был в отключке?

Ромео на мгновение замер. Сказать правду? Признаться, что он влюбился в галлюцинацию, в плод собственного воображения, порожденный травмой мозга? Феликс, при всей своей доброте, не смог бы этого понять. Он бы начал искать «плюсы» и убеждать Ромео, что реальные друзья лучше снов. А Куромаку и вовсе назначил бы курс психотерапии, считая это дефектом логического восприятия.

– Просто сон, Феликс. Очень яркий и запутанный сон, – Ромео отвел взгляд, рассматривая свои бледные ладони. – Наверное, я просто перечитал рыцарских романов перед тем, как... упасть.

– Ну конечно! – Феликс облегченно рассмеялся. – Ты всегда был таким мечтателем. Главное, что ты здесь, с нами. Пойдём, я помогу тебе встать? Врач сказал, что нужно потихоньку начинать ходить.

Следующие несколько дней превратились для Ромео в изощренную пытку реальностью. Каждый шаг по коридору больницы напоминал ему о том, как легко он летал в своих грезах. Каждый разговор с клонами подчеркивал пропасть между тем, что он имел, и тем, что потерял.

Куромаку заходил дважды в день. Он приносил отчеты о состоянии здоровья и сухие цифры анализов.

– Твои показатели стабилизируются на двенадцать процентов быстрее, чем ожидалось, Ромео, – говорил второй клон, поправляя очки. – Однако я замечаю у тебя признаки апатии. Это нерационально. Ты должен сосредоточиться на реабилитации.

– Рациональность — плохая замена чувствам, Куромаку, – вяло отшучивался Ромео.

– Чувства — это химические реакции, – отрезал Куромаку. – А твоё нынешнее состояние — результат сбоя в работе нейромедиаторов. Тебе нужно больше глюкозы и свежего воздуха.

Ромео кивал, соглашался, ел принесенные фрукты, но по ночам, когда палата погружалась в тишину, он кусал губы до крови, чтобы не разрыдаться. Ему не хватало того голоса. Ему не хватало того взгляда. Мир без его призрачного партнёра казался плоским и бессмысленным. Он чувствовал себя вдовой, хотя у него никогда не было мужа; он чувствовал себя сиротой, хотя его «семья» была рядом.

Вару заходил редко, и каждый его визит был подобен ушату холодной воды.

– Ну что, Ромео, всё ещё сохнешь по своему воображаемому принцу? – Вару бесцеремонно уселся на подоконник, грызя семечки. – Я видел, как ты вчера пялился в окно с таким видом, будто ждёшь, что за тобой прилетит розовый дракон.

– Тебе не понять, Вару, – Ромео даже не повернул головы.

– Конечно, куда уж мне, простому смертному, – фыркнул пятый. – Слушай, ты реально жалок. Все тут из кожи вон лезут: Феликс тебе пироги таскает, Зонтик вон даже гербарий какой-то собрал, а ты сидишь и страдаешь по глюку. Это даже не эгоизм, это какая-то высшая степень тупости.

– Ты думаешь, я выбрал это? – Ромео резко обернулся, и в его глазах наконец-то вспыхнул гнев. – Ты думаешь, мне весело чувствовать, как моё сердце вырвали и заменили куском льда? Он был единственным, кто видел меня настоящим! Не клона, не «розового придурка», а меня!

Вару замолчал. Он перестал жевать и внимательно посмотрел на Ромео сквозь свои зеленые стекла. В палате повисла тяжелая пауза.

– Знаешь, в чём твоя проблема? – Наконец произнёс Вару, и в его голосе впервые не было привычного сарказма. – Ты слишком любишь красивые картинки. Тебе нарисовали идеальный мир, и ты на него купился. Но этот твой парень... он ведь не выносил утки, когда ты под себя ходил первые три дня комы. И он не слушал нытье Феликса о том, как ему плохо без тебя. Это делали мы. Уродливые, настоящие, бесячие мы.

Вару спрыгнул с подоконника и направился к выходу.

– Твой идеал — это просто зеркало, Ромео. Ты влюбился в самого себя, только причесанного и молчаливого. Жизнь — это когда тебе больно, придурок. А когда всё идеально — это смерть. Выбирай сам, что тебе больше нравится.

Дверь захлопнулась с характерным щелчком.

Ромео остался сидеть на кровати, ошеломленный. Слова Вару, грубые и циничные, попали в самую цель. Он вспомнил поцелуй в саду — он был безвкусным. Вспомнил голос — он всегда говорил только то, что Ромео хотел услышать. Вспомнил глаза — в них не было отражения мира, только отражение самого Ромео.

Это было горькое осознание. Его «партнёр» был идеальным, потому что он был частью его самого, той частью, которая отчаянно жаждала безусловной любви и понимания, которых так не хватало в их странном, полном конфликтов доме. Он создал себе убежище, но это убежище стало тюрьмой.

Прошло ещё несколько дней. Ромео выписали.

Когда он переступил порог их общей квартиры, на него обрушился привычный хаос. Пик что-то недовольно ворчал на кухне, Куромаку читал лекцию об экономии электроэнергии, а Феликс с криком «С возвращением!» попытался надеть на него венок из бумажных цветов.

– Осторожно, Феликс, ты его раздавишь, он же у нас хрустальный, – подал голос Вару из угла гостиной.

Ромео посмотрел на них всех. На хмурого Пика, на зануду Куромаку, на сияющего Феликса и на Вару, который уже готовил какую-то пакость с ведром краски.

Ему всё ещё было больно. Глубокая, ноющая тоска по человеку из сна никуда не исчезла, и он знал, что ещё долго будет просыпаться по ночам, пытаясь нащупать рядом чью-то холодную руку. Мир индиго остался за закрытой дверью его подсознания, и ключ от этой двери был потерян навсегда.

Но, глядя на этот балаган, Ромео вдруг понял: Вару был прав. Эти люди были настоящими. Они могли ранить, могли раздражать, могли не понимать его стихов, но они были здесь.

Ромео подошёл к Вару и, прежде чем тот успел среагировать, забрал из его рук ведро с краской.

– Эй! – Возмутился валет. – Это моё!

– Знаешь, Вару, – Ромео слабо улыбнулся, глядя на ярко-зелёную жидкость. – Ты сказал, что жизнь — это когда больно. Но я думаю, ты забыл добавить: жизнь — это когда ты не один в этой боли.

Он посмотрел на свои руки — они больше не дрожали. Его партнер из комы был прекрасным призраком, идеальной иллюзией, но он не мог дать Ромео самого главного — возможности чувствовать что-то, кроме самого себя.

Ромео вздохнул, чувствуя, как тяжесть в груди понемногу начинает отступать, сменяясь тихой, светлой печалью. Он никогда не забудет те прогулки по серебряному берегу и тот вкус поцелуя, пахнущий дождём. Но теперь он будет искать этот запах в настоящем дожде, а не в глубине своего сна.

– Феликс, – позвал он валета. – А у нас осталось то розовое печенье, которое ты пёк на прошлой неделе? Я вдруг ужасно проголодался.

Жизнь продолжалась. Серая, шумная, несовершенная — но единственная, которая у него была. И Ромео решил, что, возможно, этого вполне достаточно.