← Назад к обзору

...

Фамильное сходство

Подземелья Хогвартса с незапамятных времен славились тремя вещами: могильным холодом, вечной сыростью и абсолютным, леденящим ужасом, который профессор Северус Снейп внушал любому, кто осмеливался носить на мантии красно-золотой герб. Четвертый курс Гриффиндора шел на сдвоенные зелья со Слизерином как на казнь.

– Говорю тебе, он сегодня снимет с нас сотню баллов еще до того, как мы снимем крышки с котлов, – мрачно бубнил Рон Уизли, перепрыгивая через две ступеньки каменной лестницы. – Ты видел его вчера на пире? Он выглядел так, будто лично передушил всех ядовитых тентакул в теплицах, а потом запил их желчью флоббер-червя.

– Он всегда так выглядит, Рон, – вздохнул Гарри, поправляя лямку тяжелой сумки.

В глубине души он был согласен с другом. Накануне, во время грандиозного и пугающе красивого появления русских колдунов, Снейп сидел за преподавательским столом белее мела. В какой-то момент он и вовсе сорвался с места вслед за Макгонагалл и той светловолосой русской волшебницей, которая руководила огненными птицами. Гарри тогда лишь мельком обратил внимание на гостью — от нее исходило странное, почти осязаемое ощущение силы, а ее янтарные глаза, скользнувшие по гриффиндорскому столу, на секунду показались ему смутно знакомыми. Но размышлять об этом было некогда: замок гудел слухами о Кубке огня.

Дверь в класс зельеварения распахнулась с привычным протяжным скрипом. Студенты торопливо расселись по местам. Задние ряды заняли слизеринцы во главе с Малфоем, который уже довольно ухмылялся, предвкушая очередное унижение «золотого трио».

Через секунду в класс влетел Снейп.

Его черная мантия привычно взметнулась за спиной, но в самой походке сквозила странная, нехарактерная неровность. Мастер зелий не прошествовал к доске с ледяным величием, как делал это обычно, а словно натолкнулся на невидимую стену, замер на мгновение у своего стола и медленно повернулся к классу.

Под его глазами темнели глубокие, почти фиолетовые круги. Казалось, он не сомкнул глаз ни на минуту за всю ночь. Черные туннели его глаз были расфокусированы, взгляд блуждал по аудитории, пока не наткнулся на Гарри.

Поттер внутренне сжался, приготовившись к привычной ядовитой колкости в адрес своей «знаменитой персоны». Но колкости не последовало. Снейп судорожно втянул носом воздух, и на его бледном, аскетичном лице промелькнула такая дикая смесь растерянности, застарелой вины и боли, что Гарри стало не по себе.

– Укрепляющий раствор, – глухо, почти шепотом произнес профессор. Голос его звучал хрипло, словно связки саднило от долгого молчания или крика. – Рецепт на доске. Полтора часа. Приступайте.

Взмах палочки — и на грифельной поверхности проступили белые строчки. Сам Снейп тяжело опустился в кресло за преподавательским столом, уперся локтями в столешницу и спрятал лицо в длинных костлявых ладонях.

В классе повисла звенящая, недоуменная тишина.

– Э-э... профессор? – неуверенно подал голос Невилл Долгопупс, чьи руки уже начали мелко трястись над когтями дракона.

Снейп даже не поднял головы.

– Начинайте, Лонгботтом. Чего вы ждете?

Студенты переглянулись. Заскрипели ножи, забулькала вода в чугунных котлах. Гарри методично нарезал корень мандрагоры, то и дело косясь на учителя. Снейп сидел неподвижно, как каменное изваяние. Время от времени он поднимал взгляд, смотрел в пустоту перед собой, а затем его глаза снова возвращались к Гарри — не с ненавистью, не с презрением, а с каким-то лихорадочным, давящим изумлением.

Драко Малфой, решив, что декан просто не в духе и жаждет крови гриффиндорцев, счел это идеальным моментом для демонстрации своей преданности.

– Профессор, – громко протянул блондин, лениво помешивая зелье серебряным черпаком, – кажется, Поттер перепутал пропорции семян лаванды. Неудивительно, впрочем, при его-то куриных мозгах. Он наверняка взорвет наш ряд.

Рон яростно зашипел, сжимая кулаки. Гарри стиснул зубы, ожидая, что сейчас Снейп снимет с Гриффиндора очков двадцать за «вопиющую безалаберность».

Северус медленно опустил руки. Его темный, тяжелый взгляд сфокусировался на Малфое. Черты лица профессора исказились холодной яростью, но направлена она была вовсе не на первую парту.

– Мистер Малфой, – тихо, но так отчетливо произнес Снейп, что скрежет ножей в классе мгновенно стих. – Напомните мне, с каких пор в ваши обязанности входит комментирование работы сокурсников?

Драко самодовольно ухмыльнулся, уверенный, что это прелюдия к шутке:

– Ну, сэр, я просто забочусь о безопасности класса...

– Вы заботитесь о сотрясании воздуха, – отрезал Снейп, поднимаясь во весь рост. Фигура его казалась неестественно огромной в полумраке подземелья. – Вместо того чтобы следить за чужим котлом, вам следовало бы заметить, что ваш собственный раствор перегрет на четыре градуса, а корень софоры нарезан кусками толщиной с палец тролля. Вы нарушили базовую технологию, мистер Малфой.

Челюсть Драко медленно отвисла. Панси Паркинсон испуганно пискнула.

– Но, сэр!..

– Минус двадцать очков Слизерину, – отчеканил декан змеиного факультета, не моргнув глазом.

В подземелье стало так тихо, что было слышно, как на дне котла Невилла лопаются пузырьки пара. Гермиона Грейнджер замерла с занесенным над ступкой пестиком, уставившись на преподавателя так, словно у того внезапно выросла вторая голова, причем павлинья.

– Сколько?.. – едва слышно выдохнул Рон, толкая Гарри локтем. – Он... он снял очки со своих? Двадцать?!

– И еще десять, – ледяным тоном добавил Снейп, в упор глядя на побагровевшего Малфоя, – за пререкания с преподавателем. Если до конца урока я услышу из вашего угла хотя бы звук, мистер Малфой, вы отправитесь драить котлы первого курса без магии. Всем понятно?

Драко судорожно кивнул, вжимая голову в плечи.

Снейп двинулся между рядами. Когда он поравнялся со столом Невилла, тот от ужаса выронил целый пучок сушеной полыни прямо в варево. Зелье угрожающе зашипело, вспыхнуло ядовито-оранжевым и выбросило струйку едкого фиолетового дыма.

– Я все испортил! – в панике взвизгнул Невилл, закрывая голову руками и ожидая неминуемой расправы.

Снейп остановился. Он посмотрел на дрожащего мальчика, затем на испорченный котел. В его глазах не было привычного бешенства — лишь бесконечная, давящая усталость человека, чей привычный мир за одну ночь разлетелся на куски.

Мастер зелий молча взмахнул палочкой. Фиолетовый дым втянулся обратно, температура под котлом снизилась, а жидкость внутри приняла ровный бирюзовый оттенок.

– Добавьте две капли сока древесной пиявки, Лонгботтом, чтобы стабилизировать основу, – ровным, почти безжизненным голосом бросил Снейп. – И впредь будьте внимательнее. Баллы снимать... я не стану.

Он развернулся и зашагал обратно к своему столу, оставив за спиной двадцать совершенно ошарашенных подростков.

– Гарри, – прошептал Рон, когда они наконец вывалились из подземелий в залитый бледным осенним солнцем вестибюль, – это не Снейп. Это сто процентов самозванец под Оборотным зельем. Настоящего Снейпа похитили русские и с корнями скормили своим медведям!

– Не говори ерунды, Рон, – хотя Гермиона и сама выглядела потрясенной до глубины души. – Профессор просто... возможно, он неважно себя чувствует. Но снять тридцать очков со Слизерина... Это беспрецедентно!

Гарри ничего не ответил. Он машинально потрогал лоб, где под челкой прятался шрам. Шрам не болел. Но странное, тревожное предчувствие когтями скребло изнутри. Взгляд Снейпа... В нем было что-то такое, от чего у Гарри до сих пор мороз пробегал по коже.

***

Эмили сидела на каменном парапете у Черного озера, глядя на тяжелые, свинцовые воды, подернутые рябью от холодного ветра. На ней была простая шерстяная мантия без опознавательных знаков Колдовстворца, волосы были распущены и трепались на ветру золотыми прядями.

Она не спала всю ночь. Вся ее выверенная, спокойная жизнь растаяла, как прошлогодний снег.

Когда Северус накануне привел ее в чувство в учительской, вливая в нее успокоительные настойки дрожащими руками, она хотела лишь одного — закрыть глаза и никогда больше не просыпаться. Но пробуждение наступило. Вместе с осознанием чудовищной, непоправимой правды.

Джеймс мертв. Ее брат, ее заноза, ее кровь. Он погиб тринадцать лет назад, защищая своего крошечного сына. Лили, с которой они так глупо разошлись, погибла следом.

А ребенок выжил.

«Гарри Поттер», – мысленно повторяла она это имя, пробуя его на вкус, словно горькую полынь.

Она не знала о нем ничего. Ни дня рождения, ни любимой еды, ни того, как звучит его смех. А он... Мерлин, он даже не подозревал, что на свете существует какая-то Эмили. Его тетя. Сестра его отца. Для всего магического мира она была мертва, вычеркнута из списков живых, превращена в пустой кенотаф на заброшенном кладбище.

«И как мне к нему подойти? – с отчаянием думала она, комкая в кармане перчатки. – Сказать: "Здравствуй, Гарри, я твоя тетя, которая сбежала в другую страну из-за девичьих обид, бросила твоего отца, не помогла на войне и позволила тебе расти у бессердечной маглы Petunia"? Что он мне скажет? Проклянет? И будет абсолютно прав».

Шорох гравия заставил ее вздрогнуть.

По тропинке, ведущей от теплиц к замку, шел мальчик. Один. Он отстал от своих друзей, задумчиво пиная носком ботинка сухие ветки. Ветер трепал его черные, абсолютно непокорные вихры, торчавшие во все стороны точно так же, как у Джеймса в четырнадцать лет.

Сердце Эмили пропустило удар, а затем заколотилось в горле с оглушительной силой.

Это был он.

Мальчик поднял голову, щурясь за круглыми стеклами очков, и их взгляды встретились. Эмили замерла, боясь вздохнуть. Зеленые глаза. Невозможные, поразительные, миндалевидные глаза Лили Эванс на лице подростка, который словно был соткан из плоти и жестов Джеймса Поттера. Мальчик машинально потянулся к затылку и взъерошил свои черные волосы — жест, от которого у Эмили перехватило дыхание, выбивая из легких весь воздух. Так делал Джеймс. Всегда, когда нервничал или о чем-то напряженно думал.

Гарри замедлил шаг, узнав в сидящей на парапете женщине иностранную преподавательницу. Он вежливо кивнул, собираясь пройти мимо:

– Здравствуйте, мэм.

Эмили медленно поднялась на ноги. Колени предательски подгибались, руки дрожали, но она сделала шаг вперед, сходя с парапета на траву.

– Здравствуй, Гарри, – тихо произнесла она на чистейшем английском.

Мальчик остановился как вкопанный. Он удивленно моргнул, глядя на нее снизу вверх.

– Вы... вы знаете, как меня зовут? – в его голосе проскользнула привычная настороженность сироты, привыкшего к нездоровому вниманию к своему имени. – Впрочем, глупый вопрос. Все знают.

– Я знаю не потому, что ты победитель Волан-де-Морта, – мягко сказала Эмили. При звуке этого имени Гарри даже не вздрогнул, но ее голос... в нем не было ни благоговения, ни жадного любопытства. Только глухая, теплая нежность, от которой мальчику стало неловко. – Я знаю, потому что ты сын Джеймса.

Гарри нахмурился. Очки чуть съехали на кончик носа.

– Вы знали моего отца? Вы учились вместе?

Он привык, что взрослые иногда заговаривали с ним о родителях — Люпин, Сириус, Хагрид. Но эта женщина была из России. Что она могла знать о Джеймсе Поттере?

Эмили судорожно вздохнула, борясь с подступающими к горлу слезами. Она сделала еще один медленный, осторожный шаг, словно боясь спугнуть дикого зверька. Ветер бросил ей на лицо светлые пряди, обнажив тонкие черты лица, россыпь веснушек на переносице и янтарные, цвета древесной смолы глаза.

– Знала ли я его?.. – с горькой, надломленной улыбкой переспросила она. – Мы делили одну детскую, Гарри. Мы дрались из-за последней шоколадной лягушки, летали на одной метле по саду в Годриковой Впадине и вместе взрывали чернильницы в кабинете Филча.

Гарри замер. Земля под его ногами словно слегка качнулась.

– Что?..

– Джеймс никогда не рассказывал? – Эмили осеклась, сжав зубы. – Ах да. Конечно, не рассказывал. Тебе ведь был всего год... А потом я просто исчезла. Сбежала, как последняя трусиха, решив, что весь мир крутится вокруг моих глупых обид.

Гарри смотрел на нее во все глаза. Мысли в его голове метались со скоростью снитча. Светлые волосы, веснушки, янтарные глаза — она была совсем не похожа на Джеймса внешне. Но то, как она держалась, как вздрагивали ее губы...

– У моего отца не было сестер, – глухо, с ноткой зарождающейся паники произнес он. – Сириус говорил... Люпин говорил, что Джеймс был единственным ребенком! Бабушка и дедушка были старыми, когда он родился!

– Им было за сорок пять, когда родился Джеймс, – тихо поправила Эмили, не сводя с него взгляда, в котором плескалась бездонная печаль. – А через год родилась я. «Маленькая неожиданность», как шутил отец. Флимонт и Юфимия любили Джеймса больше жизни. Он был их наследником, их гордостью. Меня тоже любили, но... по-другому. А Джеймс... Джеймс любил меня так, словно пытался возместить эту разницу. Он таскал меня за собой повсюду. В квиддичную команду, в Запретный лес, на отработки.

Гарри попятился на шаг, судорожно сжимая лямку сумки.

– Вы врете. Этого не может быть. Если бы у меня была тетя... почему меня отдали Дурслям?! Почему я жил в чулане под лестницей тринадцать лет?! Почему никто... никто ни разу не назвал ваше имя?!

Каждое его слово хлестало ее больнее круциатуса. Чулан под лестницей. Сын Джеймса Поттера жил в чулане у Вернона и Петуньи.

Слезы все-таки сорвались с ее ресниц, оставляя мокрые дорожки на щеках.

– Потому что они думали, что я мертва, Гарри, – хрипло выдохнула Эмили. – После глупой ссоры перед самым выпуском я собрала вещи и уехала из страны. Я спряталась в России под чужим именем. Я не читала английских газет, я запечатала свою память, я ненавидела все, что связывало меня с домом... Я не знала, Гарри. Клянусь тебе памятью матери, я не знала, что началась война. Я не знала, что родители умерли от оспы. Я не знала, что Джеймс и Лили погибли. Я узнала обо всем только вчера вечером. От Дамблдора.

Гарри молчал. Его грудь тяжело вздымалась. Он смотрел на эту плачущую женщину — сильную, взрослую волшебницу, преподавателя боевой магии, которая сейчас стояла перед ним абсолютно сломленная, с мольбой и ужасом во взгляде.

В глубине замка часы пробили полдень.

– Как... – голос Гарри дрогнул, потеряв прежнюю резкость. – Как вас зовут?

– Эмили. Эмили Поттер. Хотя по документам сейчас я Эмилия Громова.

Она медленно опустила руку в карман мантии и достала оттуда старый, потертый латунный предмет. Зачарованный снитч-компас. Тот самый, который Джеймс бросил к ее ногам четырнадцатого февраля семьдесят шестого года. Единственная вещь из прошлой жизни, которую она не смогла выбросить, увозя с собой через границы и годы. На поцарапанном золотистом боку витиеватой вязью было выгравировано: *«Лучшему ловцу от лучшего охотника. Лети домой, Эми»*.

Гарри осторожно взял тяжелый холодный металл в руки. Пальцы коснулись гравировки. Почерк был неровным, размашистым — точно такой же почерк стоял на старых письмах отца, которые показывал ему Сириус.

Что-то горячее и болезненное подступило к горлу мальчика. Тетя. Настоящая. Не злая, костлявая Петунья, ненавидящая само его существование, а женщина с глазами цвета расплавленного янтаря, которая плакала по его отцу так, словно тот погиб только вчера.

– Вы... правда его сестра? – совсем по-детски спросил Гарри, поднимая на нее зеленые глаза.

– Правда, Гарри, – прошептала Эмили. – До последней капли крови. И мне так жаль... Мерлин, если бы я только могла повернуть время вспять. Если бы я была рядом... Ты бы никогда, слышишь, никогда не узнал, что такое чулан.

Она не сделала попытки обнять его, понимая, как тяжело мальчику принять эту лавину правды, но протянула руку ладонью вверх, давая ему выбор.

Гарри посмотрел на ее тонкие пальцы, покрытые мелкими шрамами от заклинаний, на компас отца, на ее лицо. Впервые за четырнадцать лет перед ним стоял человек, в чьих жилах текла та же самая кровь, что и в его собственных.

Он медленно сделал шаг вперед и вместо рукопожатия неловко, порывисто уткнулся носом в плечо ее мантии.

Эмили судорожно вздохнула и крепко, отчаянно прижала мальчика к себе. Она зарылась пальцами в его непослушные черные волосы, вдыхая знакомый с детства запах — запах ветра, пыли от метлы и магии Поттеров.

– Я здесь, – шептала она, и слезы капали на школьную мантию Гарри. – Прости меня, малыш. Я больше никуда не уйду.

Неподалеку, в тени арочной галереи, прислонившись спиной к холодному камню, неподвижно стоял Северус Снейп. Скрестив руки на груди, он смотрел на блондинку и черноволосого мальчика у озера. Впервые за тринадцать лет в его темных, истерзанных виной глазах не было ненависти к сыну Джеймса Поттера.

В них отражался лишь теплый, невозможный янтарный свет, вернувшийся из небытия, чтобы наконец отогреть то, что давно считалось мертвым.