← Назад к обзору

…

Тишина и шёпот

Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо над пригородом Осаки в густые, почти кровавые тона. Этот закат напоминал Карен о прошлом, о блеске стали и сполохах взрывов, но здесь, в небольшом домике, окружённом густым садом, всё было иначе. Здесь пахло не озоном и порохом, а сушёными травами, свежим деревом и чем-то неуловимо уютным.

Карен сидела в глубоком кресле на веранде, положив руки на живот. Он стал огромным, тяжелым, ограничивающим каждое её движение. Бывшая элитная убийца «Шрайнт», чьё тело когда-то было отточенным механизмом, теперь чувствовала себя неповоротливой и уязвимой. Но, к её собственному удивлению, эта уязвимость больше не вызывала в ней ярости.

– Опять сидишь на сквозняке? – Голос Кена раздался из глубины дома прежде, чем он сам появился в дверном проёме.

– Здесь не холодно, Кен, – отозвалась она, не оборачиваясь. – Воздух сегодня такой прозрачный. Мне кажется, я могу учуять запах моря, хотя оно далеко.

Кен подошёл к ней и набросил на её плечи мягкий шерстяной плед. Его движения были уверенными и в то же время невероятно осторожными, словно он боялся, что одно неловкое прикосновение разрушит ту хрупкую реальность, которую они создавали последние месяцы.

– Врач сказал, что тебе нужно больше отдыхать, – Кен опустился на корточки рядом с её креслом. – До операции осталось всего три дня.

Карен поморщилась, и это не укрылось от его взгляда.

– Три дня до того, как меня разрежут, как рыбу на рынке, – проворчала она, хотя в голосе не было настоящей злости. – Ты же знаешь, я предпочла бы родить сама. В поле. Под свист пуль. Это было бы... привычнее.

Кен негромко рассмеялся и накрыл её ладонь своей.

– В поле не получится. Доктор Мори настаивает на кесаревом из-за твоего старого ранения в тазовой области. Слишком велик риск, Карен. Мы не можем позволить себе рисковать сейчас, когда прошли через всё это.

Она вздохнула и прикрыла глаза. Он был прав. Их побег из Токио был похож на прогулку по лезвию бритвы. Та самая «последняя операция» «Шрайнт» превратилась в кровавый хаос. Карен пришлось имитировать свою гибель в огне взорванного склада, а Кену — проявить чудеса скрытности, чтобы вывезти её, раненую и дезориентированную, из города.

«Вайсс» помогли. Ран и Йодзи обеспечили прикрытие, а Оми, используя свои связи и ресурсы, подчистил все цифровые следы. Официально Карен Китаура была мертва. Кен Хидака числился «пропавшим без вести» для широкого круга, хотя его друзья знали правду.

– Иногда мне кажется, что Наги всё-таки знает, – прошептала Карен, открывая глаза. – Что она стоит где-то там, в тенях, и просто ждёт момента, чтобы нанести удар.

– Наги считает тебя мертвой, – твердо сказал Кен. – Я сам видел отчеты, которые перехватил Оми. Для них ты — закрытая страница. А для меня...

Он замолчал, нежно поглаживая её живот. Малыш внутри внезапно толкнулся — резко и требовательно. Карен охнула, а Кен замер, ощущая это движение.

– Ого, – улыбнулся он. – Кажется, у нас там растёт будущий футболист. Или каратист.

– Или маленькая фурия с хлыстом, – добавила Карен, и её губы тронула слабая улыбка. – Кен, ты действительно не жалеешь? О той жизни? Ты ведь был лучшим в своём деле.

Кен поднялся и сел на перила веранды, глядя на зажигающиеся вдали огни города.

– Я был лучшим в том, чтобы забирать жизни, Карен. Но я никогда не чувствовал себя таким живым, как сейчас, когда я чиню эту старую крышу или выбираю кроватку в магазине. Справедливость — это не только кара. Это ещё и защита того, что тебе дорого.

– Ты слишком правильный, Хидака, – она качнула головой. – Иногда это даже раздражает.

– А ты слишком колючая, Китаура, – парировал он. – Но я привык.

Они замолчали, наслаждаясь тишиной. В этой тишине не было напряжения, которое обычно предшествует атаке. Это была тишина созидания.

– Кен, – позвала она через некоторое время. – А если что-то пойдет не так? В больнице.

– Всё будет хорошо, – он подошёл к ней и взял её лицо в свои ладони. – Доктор Мори — лучший специалист в Осаке, и он знает нашу ситуацию. Мы будем в частном крыле под вымышленными именами. Я буду рядом. Каждую секунду.

– Я не боюсь боли, – Карен посмотрела ему прямо в глаза. – Я боюсь, что не справлюсь с тем, что будет после. Я умею убивать, Кен. Я умею подчиняться приказам и отдавать их. Но я понятия не имею, как быть матерью. Что, если я... испорчу её? Что, если тьма внутри меня передастся ей?

Кен прижал свой лоб к её лбу.

– В тебе нет тьмы, Карен. В тебе есть только усталость и боль, которую в тебя заложили другие. Но ты нашла в себе силы уйти. Ты выбрала жизнь для этого ребенка. Это и есть самое главное доказательство того, что ты будешь прекрасной матерью.

– Ты так уверен в этом... – прошептала она.

– Я уверен в нас.

Ночь опустилась на сад, и Кен помог Карен подняться. Каждый шаг давался ей с трудом, спина ныла, а ноги отекали, но она отказывалась от трости, предпочитая опираться на его сильное плечо. В спальне пахло лавандой — Кен где-то прочитал, что это помогает при бессоннице, которой Карен мучилась в последнее время.

Когда она наконец улеглась, обложившись подушками, Кен присел на край кровати.

– Тебе нужно поспать. Завтра нам нужно собрать последние вещи для госпиталя.

– Хлыст я брать не буду, – съязвила она, пытаясь скрыть нарастающее волнение перед предстоящей операцией.

– И правильно, – Кен поправил одеяло. – Думаю, погремушки будет достаточно.

Он уже собирался выйти, чтобы проверить замки на дверях — старая привычка, от которой невозможно было избавиться полностью, — когда Карен схватила его за руку.

– Кен... останься. Пожалуйста.

Он молча кивнул и лег рядом, поверх покрывала. Карен прижалась к нему, слушая размеренный стук его сердца. Этот звук был для неё лучшей колыбельной.

– Мы назовем её Сакурой, если будет девочка? – спросила она уже на грани сна.

– Как ты захочешь, – тихо ответил он. – Но я думал о имени Хана. Цветок.

– Хана Хидака... – пробормотала она. – Красиво.

Через три дня мир для Карен сузился до размеров операционной. Белый свет ламп слепил глаза, запах антисептиков вызывал тошноту, а тихий шелест приборов напоминал о том, что её тело больше ей не принадлежит.

– Всё идет хорошо, госпожа Сато, – голос доктора Мори звучал спокойно и профессионально. Сато — под этим именем они жили здесь. – Вы почувствуете небольшое давление.

Кен сидел у её изголовья, сжимая её руку так крепко, что это почти причиняло боль. Но Карен была благодарна за эту боль — она удерживала её в реальности, не давая провалиться в привычное состояние боевого транса.

– Я здесь, Карен, – шептал он ей на ухо. – Я здесь.

Она чувствовала, как врачи работают, слышала лязг инструментов. В какой-то момент ей показалось, что время остановилось. Весь её боевой опыт, все тренировки в «Шрайнт», все миссии «Вайсс» — всё это вело к этому моменту. К этой тишине, которую вот-вот должен был прорезать звук новой жизни.

И он раздался.

Сначала это был слабый, неопределенный всхлип, а затем — громкий, требовательный крик, который, казалось, заполнил собой всё пространство больницы, весь город, весь мир.

– Девочка, – объявил доктор Мори, и в его голосе послышалась улыбка. – Здоровая, крепкая девочка.

Карен почувствовала, как по её щекам катятся слезы. Она, холодная Карен Китаура, чье сердце, казалось, было выковано из стали, плакала.

Кен прижался губами к её вину, его плечи мелко дрожали.

– Она здесь, Карен. Она здесь.

Медсестра, завернув ребенка в мягкую пеленку, подошла к ним и осторожно положила сверток на грудь Карен.

Мир замер.

Маленькое, сморщенное личико, крошечные кулачки и огромные, темные глаза, которые, казалось, смотрели прямо в душу. В этот момент Карен поняла, что всё, что было до этого — кровь, месть, страх — было лишь долгой, тяжелой дорогой к этому крошечному существу.

– Привет, Хана, – прошептала она, касаясь кончиком пальца бархатистой щеки дочери.

Малышка затихла, словно узнав голос матери. Кен наклонился ниже, и теперь они втроем образовали свой собственный, закрытый от всего мира круг.

– Она похожа на тебя, – сказал Кен, и его голос сорвался.

– Нет, – Карен слабо покачала годовой. – Глаза твои. Такие же упрямые.

Позже, когда Карен перевели в палату, и Хана мирно спала в своей кювезке рядом с её кроватью, Кен стоял у окна. На улице шел мелкий дождь, смывая пыль с листьев деревьев.

– Оми прислал сообщение, – тихо сказал он, не оборачиваясь. – Поздравляет. Говорит, что в Токио всё спокойно. Нас никто не ищет.

Карен приподнялась на подушках. Боль после операции была ощутимой, но она казалась ничем по сравнению с тем чувством завершенности, которое она испытывала.

– Значит, мы действительно свободны?

Кен повернулся к ней. В его взгляде больше не было той тревоги, которая преследовала его все эти месяцы.

– Да. Мы свободны.

Он подошел к кювезке и долго смотрел на спящую дочь.

– Знаешь, о чем я подумал? – он усмехнулся. – Я ведь так и не научил тебя играть в футбол. А теперь мне придется учить двоих.

– Сначала научи её ходить, – улыбнулась Карен. – И, Кен...

– Да?

– Спасибо. За то, что не побоялся ошибки.

Кен сел на край кровати и взял её за руку.

– Это была самая лучшая ошибка в моей жизни, Карен.

В палате воцарилась тишина. Но это была не та тишина заброшенных складов или пустых улиц, к которой они привыкли. Это была тишина дома. Тишина, в которой рождается будущее.

Карен смотрела на спящую Хану и знала, что её хлыст больше никогда не свистнет в воздухе. Её руки теперь были созданы для другого — для того, чтобы обнимать, поддерживать и защищать. Тьма «Шрайнт» окончательно отступила, разбившись о свет этих маленьких глаз.

Где-то далеко остался Токио с его интригами, Персией и бесконечной войной. Здесь же, в Осаке, под шум дождя, начиналась новая история. История Кена, Карен и маленькой Ханы, которая еще не знала, что она — самое настоящее чудо, рожденное на стыке двух миров, из пепла и стали, ставшее нежным лепестком новой жизни.