← Назад к обзору

Фантом

Скрежет небытия

– Валя, ты спишь, что ли? – Голос Артема ворвался в сознание, как удар хлыста, резкий и бесцеремонный. – Алло, Земля вызывает призрака!

Валя вздрогнул. Его пальцы, судорожно сжимавшие край парты, побелели. В ушах всё еще стоял свист ветра, а в груди — то самое ледяное чувство невесомости, которое он ощутил за секунду до удара об асфальт. Он ожидал темноты. Ожидал тишины. Ожидал, что его имя сотрется из памяти мира, как мел с доски.

Но вместо этого он увидел солнечный зайчик, нахально прыгающий по обложке учебника химии.

– А? Что? – Валя поднял голову, озираясь по сторонам дикими, воспаленными глазами.

– Контрольную сдавай, тормоз, – Артем хмыкнул, выхватывая из-под его рук листок. – Звонок уже две минуты как был. Училка ушла, сказала, кто не сдал — тому пара. Тебе повезло, что я сегодня добрый.

Артем развернулся и зашагал к столу учителя, на ходу сминая свой листок. Он даже не посмотрел на Валю. Просто выполнил механическое действие, как если бы переставил стул, мешающий проходу.

Валя сидел неподвижно. Сердце колотилось о ребра так сильно, что казалось, оно вот-вот проломит грудную клетку. Он коснулся своего лица — кожа была теплой. Он ущипнул себя за предплечье — было больно.

«Я живой?» – эта мысль пульсировала в голове, принося не облегчение, а какой-то липкий, тошнотворный ужас.

Все, что он пережил — полет, смерть, исчезновение из журнала, его мистическое возвращение в роли призрачного мстителя — всё это было лишь вспышкой в его переутомленном мозгу. Он не прыгал. Он не умирал. Он просто на мгновение отключился, прижавшись лбом к холодному дереву парты.

– Эй, Валь, ты какой-то зеленый, – Арина прошла мимо, поправляя рюкзак. Она не остановилась, не выразила сочувствия. Это было просто наблюдение, брошенное в пустоту. – Опять всю ночь в приставку рубился?

– Нет... я... – Валя попытался встать, но ноги были ватными.

Он посмотрел в сторону окна. Пятый этаж. Обычное стекло, заляпанное отпечатками чьих-то ладоней. Мир не изменился. Он не стал чище, не стал тише. Он остался таким же равнодушным, шумным и тесным.

В коридоре послышался знакомый смех. Сердце Вали пропустило удар. Катя.

Она стояла у подоконника, окруженная своей неизменной свитой. Матвей что-то увлеченно рассказывал, размахивая руками, а она улыбалась — той самой улыбкой, которую Валя видел в своих предсмертных видениях. Только теперь в этой улыбке не было ни капли той мистической вины или страха. Она была просто красивой девочкой, которой не было до него дела.

Валя медленно вышел из класса. Его каштановые волосы были всклокочены, а карие глаза казались слишком большими на бледном лице. Он шел по коридору, и люди, как всегда, обтекали его, не задевая плечом, не встречаясь взглядом.

«Заметь меня, пожалуйста», – пронеслось у него в голове.

Он вспомнил открытку. Ту самую, которую он якобы подарил, которую якобы пинали ногами. Он засунул руку в карман брюк и пальцы наткнулись на плотную бумагу.

Она была там. Смятая, не врученная. Целая.

Валя вытащил её и посмотрел на неровные буквы. Весь его «подвиг», весь его протест против невидимости оказался пшиком. Он даже не решился подойти к ней. Он просто уснул на уроке, нафантазировав себе трагический финал, в котором он наконец-то стал значимым.

– Слушай, Кать, – Матвей вдруг понизил голос, кивнув в сторону Вали. – Этот длинный из нашего класса... как его... Валентин? Он на тебя так смотрит, будто ты у него последнюю почку отобрала.

Катя мельком взглянула на Валю. Её взгляд скользнул по его лицу, не задерживаясь ни на секунду.

– Да ну тебя, Матвей, – она отвернулась, поправляя прядь волос. – Мало ли кто как смотрит. Пойдем лучше в столовую, я проголодалась.

Они прошли мимо него. Запах яблочного шампуня на мгновение окутал Валю, вызвав резкую боль в висках. Это был тот самый якорь, который он сам себе выдумал.

– Катя! – выкрикнул он, сам пугаясь звука собственного голоса.

Группа остановилась. Матвей обернулся, нахмурив брови. Арсений, стоявший чуть поодаль, вопросительно приподнял бровь. Катя медленно развернулась, глядя на него с легким недоумением.

– Ты что-то хотел? – спросила она. В её голосе не было злости, только вежливое нетерпение, которое проявляют к случайным прохожим, перегородившим дорогу.

Валя сделал шаг вперед. Его рука с открыткой дрожала. Сейчас. Сейчас он всё изменит. Он не прыгнет из окна, он просто скажет. Он докажет, что он есть.

– Я... я хотел отдать тебе это, – он протянул ей смятый листок.

Вокруг стало тихо. Ученики, пробегавшие мимо, начали замедлять шаг. Кто-то хихикнул в кулак. Оля и Арина переглянулись, на их лицах появилось выражение брезгливого любопытства.

Катя посмотрела на его руку, потом на открытку, потом снова на него.

– Что это? – Она не взяла её.

– Это... просто... – Слова застревали в горле, превращаясь в сухой ком. – Я хотел сказать, что я тебя вижу. Каждый день. И что я...

– Ой, господи, – Арина закатила глаза. – Очередной тайный поклонник. Валя, ты серьезно?

– Пацан, ты дверью ошибся, – Матвей шагнул вперед, закрывая Катю собой. – Иди, уроки учи. И листки свои не разбрасывай, а то техничка ругаться будет.

– Матвей, перестань, – Катя мягко отодвинула его рукой. Она сделала полшага к Вале. – Послушай... Валя, да? Извини, но мне это не нужно. У меня есть парень, и вообще... это как-то странно. Мы ведь даже не разговаривали никогда.

– Но я здесь! – Голос Вали сорвался на крик. – Я сижу за второй партой! Я отвечаю на химии! Я... я живой!

Катя отступила назад, и на её лице наконец-то появилось выражение, которого он так жаждал. Но это было не признание. Это была жалость. Густая, удушливая жалость к кому-то неполноценному.

– Конечно, ты живой, – тихо сказала она, как говорят с душевнобольными. – Никто и не спорит. Просто... не делай так больше, ладно? Это пугает.

Она развернулась и быстро пошла прочь. Матвей, проходя мимо, намеренно задел Валю плечом, так что тот покачнулся.

– Слышь, «живой», – бросил Арсений через плечо. – Сходи к школьному психологу. Тебе явно не помешает.

Валя остался стоять посреди коридора. Открытка выпала из его пальцев и плавно опустилась на пол. Никто не стал её пинать. Никто не стал её поднимать. На неё просто наступили — сначала один человек, потом другой. Грязный след от кроссовка перечеркнул надпись «Заметь меня».

Мир не взорвался. Небо не рухнуло. Учитель химии не вычеркнул его из журнала. Напротив, реальность стала еще более плотной и незыблемой.

Валя посмотрел на свои руки. Они были материальными. Слишком материальными. Он не был призраком. Он был просто никем. И это было гораздо хуже.

В его фантазии смерть была выходом. Смерть была громким аккордом, после которого наступала значимая тишина. Но здесь, в реальности, его смерть была бы такой же незаметной, как и его жизнь. Если бы он прыгнул, об этом написали бы в местной газете мелким шрифтом в колонке происшествий. Мать поплакала бы неделю, а потом действительно сделала бы из его комнаты гостевую, потому что пустота требует заполнения. Катя забыла бы об этом через два дня, решив, что «тот странный мальчик» просто был неуравновешенным.

Он не был героем трагедии. Он был статистической погрешностью.

– Эй, парень, отойди с прохода, – техничка баба Люба с грохотом везла тележку с ведрами. – Растопырился тут, не проехать, не пройти.

Валя послушно отошел к стене. Он чувствовал, как внутри него что-то окончательно ломается. Не так, как ломаются кости при падении, а тихо, со скрежетом, как ржавый механизм, который больше никогда не заведется.

Он вернулся в класс. На его парте всё еще лежал учебник. Он сел на свое место. Вторая парта, третий ряд.

– Так, одиннадцатый, двенадцатый... – Вера Павловна зашла в кабинет, пересчитывая тетради. – Дети, тише! Садитесь на места.

Она пробежала глазами по классу. Её взгляд на мгновение зацепился за Валю.

– Валентин, ты почему такой бледный? – спросила она. – Опять не завтракал?

– Да, – ответил он. – Наверное.

– Ну, смотри мне. Здоровье — это главное. Так, открываем тетради, записываем тему урока...

Валя открыл тетрадь. Чистый лист смотрел на него своей ослепительной белизной. Он взял ручку и начал писать. Но не тему урока.

«Я прыгнул», – написал он. – «Но я не разбился. Я просто упал обратно в себя».

Он посмотрел в окно. Там, внизу, на асфальте, не было крови. Там не было его тела. Там была только пыль и несколько опавших листьев.

Жизнь продолжалась. Артем о чем-то шептался с Матвеем, Арина рисовала в блокноте, Катя смеялась над чьей-то шуткой в другом конце класса. Он был здесь. Он был физически ощутим. Он дышал, его сердце билось, его мозг генерировал мысли.

Но он никогда не был так мертв, как в этот солнечный майский день.

Потому что самая страшная смерть — это не та, когда тебя перестают видеть. А та, когда тебя видят, но ты всё равно не существуешь. Когда ты — просто часть интерьера, удобная и привычная, как старая вешалка в углу, которую замечают только тогда, когда на неё нужно повесить пальто.

Валя закрыл глаза. В его голове снова возник образ того полета. Он был таким ярким, таким настоящим. Там, в своей фантазии, он был хозяином своей судьбы. Там он заставил их чувствовать. Там он был важен.

А здесь...

– Валя, к доске, – голос Веры Павловны вырвал его из забытья.

Он встал. Медленно, словно неся на плечах весь груз этого равнодушного мира, он пошел к доске. Он слышал шепот за спиной, слышал скрип стульев.

– Напиши нам формулу... – начала учительница.

Валя взял мел. Он посмотрел на черную поверхность доски. На ней были следы старых записей, плохо стертые разводы.

Он начал писать. Буквы ложились ровно, аккуратно.

– Валя, ты что пишешь? – Голос Веры Павловны стал тревожным. – Это не химия.

На доске крупными буквами было написано: Я ЗДЕСЬ.

Валя повернулся к классу. Он ожидал смеха. Ожидал издевок. Ожидал, что Матвей скажет что-то едкое.

Но в классе стояла тишина. Катя смотрела на него, и в её глазах не было жалости. В них было раздражение.

– Валь, ну хватит уже, – сказала она, и её голос прозвучал на удивление устало. – Мы поняли. Ты здесь. Все здесь. Перестань привлекать внимание, ты мешаешь вести урок.

– Да, чувак, реально, – добавил Арсений. – Завязывай с этим перфомансом. Не смешно уже.

Валя посмотрел на мел в своей руке. Он раскрошил его пальцами, и белая пыль осела на его брюки.

Они его видели. Они его слышали. Они его признавали.

Но им было всё равно.

Это было финальное откровение. Его невидимость не была проклятием или мистическим даром. Она не была результатом заговора мира против него. Она была результатом его собственной незначительности. Он был скучным. Он был обычным. Он был ничем не примечательным мальчиком с каштановыми волосами и карими глазами.

В мире было семь миллиардов человек. И большинство из них были такими же «Валями» для всех остальных.

Он не был особенным даже в своем несчастье.

Валя молча взял тряпку и стер надпись. Чёрная доска снова стала пустой, сохранив лишь белесые разводы — призраки слов, которые никому не были нужны.

– Извините, – сказал он, возвращаясь на место.

– Садись, Валя, – вздохнула Вера Павловна. – И больше не отвлекайся.

Он сел. Контрольная по химии, которую принес Артем, лежала перед ним. Он посмотрел на свои ответы. Они были правильными. Он всегда был хорош в химии.

Он взял ручку и начал аккуратно зачеркивать каждый правильный ответ, превращая их в нечитаемые черные пятна. Он делал это методично, с каким-то странным, мазохистским удовольствием.

Если он не может быть замеченным через любовь или через смерть, он будет замеченным через тихий, медленный распад. Он станет той самой «пустой строчкой» в журнале, но не потому, что он исчез, а потому, что он перестал пытаться.

После уроков он вышел из школы. На улице было по-весеннему свежо. Он увидел Катю — она садилась в машину к отцу. Она смеялась, махала подругам рукой. Она была счастлива. И в её счастье не было места для него — ни как для живого, ни как для мертвого.

Валя пошел домой. Он шел по тем же улицам, мимо тех же домов.

Дома мать суетилась на кухне.

– О, пришел? – крикнула она, не оборачиваясь. – Руки мой и садись обедать. Там суп на плите.

– Я не хочу суп, – сказал Валя, проходя в свою комнату.

– Ну, как хочешь. Поешь позже. Кстати, мы с отцом решили... – она замялась. – Нам нужно место для его инструментов. Мы, наверное, переставим твой шкаф в угол, а здесь поставим стеллаж. Ты ведь не против? Ты всё равно в этом углу только спишь.

– Не против, – ответил Валя.

Он зашел в комнату и закрыл дверь. Он подошел к окну. Пятый этаж.

Он открыл створку. В комнату ворвался шум города — гудки машин, крики детей на площадке, лай собак. Это был шум жизни. Шум, в котором его голос всегда будет тонуть.

Он встал на подоконник.

Но он не собирался прыгать. Он просто стоял там, глядя вниз. Он представлял, как ветер бьет в лицо, как земля несется навстречу. В его воображении это было прекрасно.

– Валя! – Голос матери из коридора заставил его вздрогнуть. – Ты учебник по математике не видел? Арина звонила, говорит, ты у неё забрал случайно.

Валя медленно слез с подоконника. Он закрыл окно и запер его на задвижку.

– Видел, – крикнул он в ответ. – В рюкзаке лежит. Завтра отдам.

Он лег на кровать и уставился в потолок.

Ничего не изменилось. Его фантазия о смерти была лишь попыткой придать смысл бессмысленному существованию. Но реальность оказалась куда более жестокой: она просто продолжалась. Без спецэффектов, без мистики, без внезапного прозрения окружающих.

Он был Валей. Ему было тринадцать лет. У него были карие глаза и каштановые волосы. Он был влюблен в Катю, которая его не замечала.

И он будет жить. Долго, серо и абсолютно незаметно.

Это и было его истинное падение. Падение, которое длится всю жизнь.

Валя закрыл глаза, и в этот раз ему ничего не приснилось. Только густая, вязкая темнота обычного будничного вечера, в которой он наконец-то растворился полностью, не оставив после себя даже эха.

Мир не заметил его пропажи, потому что он никуда не уходил. И это была самая страшная ирония из всех возможных.

На следующее утро он снова пошел в школу. Он сел за свою парту. Он открыл учебник.

– Здравствуйте, дети, – сказала Вера Павловна. – Начнем урок.

Валя поднял руку.

– Да, Валентин? Ты что-то хотел спросить? – Учительница посмотрела на него с легким удивлением.

Валя посмотрел на свои ладони. Они были чистыми. Ни мела, ни крови, ни серебристого света.

– Нет, – сказал он, медленно опуская руку. – Ничего. Я просто проверял, видите ли вы меня.

– Вижу, конечно, – Вера Павловна улыбнулась и отвернулась к доске. – Куда ж ты денешься?

Валя тоже улыбнулся. Это была странная, надломленная улыбка человека, который только что понял, что он заперт в клетке собственного существования, и ключи от неё давно выброшены в бездну.

За окном пролетела птица. Катя в другом конце класса что-то прошептала Арине, и они обе тихо засмеялись. Жизнь была прекрасна. Жизнь была ужасна. Жизнь была абсолютно равнодушна к тому, что маленький мальчик за второй партой в третьем ряду только что окончательно перестал надеяться на чудо.

Он был здесь. И это было его единственным, самым тяжелым наказанием.