← Назад к обзору

Гарри Эмия и меч Искренности

Клеймо на разорванном знамени

Первый ноябрьский иней лег на черепичные скаты поместья Эмия тонкой, хрусткой солью. Воздух над холмом Мияма стал стеклянным и ломким, напоенным ароматом сырой дубовой коры, сушеной хурмы и близкой морской волны, долетавшей с побережья Фуюки при каждом порыве северного ветра.

В додзё за главным домом пол был выскоблен до матового блеска. Гулкие, сухие удары дерева о дерево разносились по саду с ритмичностью метронома.

Гарри стоял босиком на полированных досках, держа в правой руке тяжелый тренировочный субурито из железного дуба. На юноше были лишь свободные темно-серые тренировочные штаны. На его обнаженных плечах и груди, словно тончайшая филигрань, мерцали холодным лазурным отсветом магические цепи. После ритуального столкновения с Йоркширом структура его проводников стабилизировалась, приняв ту пугающую, взрывную геометрию, за которую Аоко Аодзаки когда-то в шутку называла его «ходячим пороховым складом Акаги».

Напротив него, скользя подошвами белых таби по настилу с бесшумностью падающего листа, кружила Окита.

Ее светлые волосы с легким вишневым отливом были забраны в высокий узел, открывая тонкую, изящную шею. Простое белое тренировочное кимоно и черные хакама сидели на ней безупречно. В пальцах бывшей мечницы Шинсенгуми покоился легкий бамбуковый синай, но давление, исходившее от кончика этого расщепленного дерева, заставляло воздух вокруг вибрировать с тяжелым, металлическим стоном.

– Твоя стойка стала тяжелее, Гарри, – негромко произнесла она, чуть прищурив лазурные глаза. – Ты снова вкладываешь импульс в поясницу раньше, чем стопа коснулась опоры. Наставник Кондо за такую небрежность заставлял чистить конюшни до рассвета.

– Это не тяжесть, Соджи, – с улыбкой отозвался юноша. – Это кинетический предзаряд. Метод сенсея Аоко.

– Метод сенсея Аоко хорош для взрыва бронепоездов, – хмыкнула мечница. – А клинок — это продолжение дыхания. Смотри.

Пространство между ними не сократилось — оно исчезло.

Шукучи. Искусство ступать между мгновениями.

Окита не делала замаха. Ее синай не рассекал воздух — он материализовался в трех миллиметрах от ключицы Гарри, одновременно угрожая локтевому суставу и горлу. Знаменитая концептуальная тройка выпадов, воспроизведенная даже простым бамбуком с убийственной грацией.

Но Гарри был готов.

Щелчок. Внутри его грудной клетки словно провернулся взведенный курок. Цепи вспыхнули ослепительным сапфировым огнем. Вместо блока Гарри сместил центр тяжести на четверть дюйма назад, а свободная левая ладонь, окутанная плотным шаром искаженной гравитации, мягко отвела острие синая в сторону. Ударная волна от этого крошечного движения сорвала пыль с перекрытий под потолком додзё и заставила раздвижные рамы сёджи жалобно заскрипеть.

– Неплохо, – рассмеялась Окита, мгновенно сбрасывая боевую ауру и опуская бамбуковый меч. – Но ты опять забыл про левую пятку. Если бы у меня была настоящая сталь, я бы срезала тебе завязку на штанах.

– Если бы у тебя была настоящая сталь, дорогая, я бы даже не пытался спорить и сразу капитулировал, – Гарри опустил субурито и вытер взмокший лоб тыльной стороной запястья.

Окита подошла вплотную, встала на цыпочки и заботливо промокнула край его щеки рукавом своего кимоно. От нее пахло ладаном, сухим чаем и тем особым, теплым ароматом материнского молока, который не выветрился даже спустя полтора года после рождения тройни.

– Папа! Мама! – раздался тонкий, звонкий писк от раздвинутой двери додзё.

На пороге, держась пухлыми ручонками за косяк, стоял полуторагодовалый Кенджи. За его спиной, важно переваливаясь, вышагивал Ичиро, тащивший за хвост большую соломенную куклу, а на руках у подоспевшей Сакуры Мато сладко посапывала маленькая Рури, завернутая в шерстяное одеяльце с вышитыми вишневыми цветами.

– Они проснулись почти одновременно, – с виноватой улыбкой произнесла Сакура, переступая порог. – Широ уже заканчивает готовить мисо-суп с тофу, но они услышали шум в додзё и подняли бунт.

Кенджи немедленно отпустил косяк и с поразительным проворством зашагал по полированным доскам прямо к Гарри. Его маленькие ножки двигались непривычно широко, словно он инстинктивно копировал нижнюю стойку матери. Добравшись до колена отца, малыш ухватился за край его штанины и требовательно указал пальчиком на брошенный синай:

– Кен! Кен!

– Рано тебе еще меч в руки брать, разбойник, – усмехнулся Гарри, легко подхватывая сына на руки и подбрасывая его в воздух. Кенджи залился счастливым, беззубым хохотом. – Сначала научись не падать носом в татами, когда от тети Артурии удираешь.

– Ничего не рано, – с легкой гордостью возразила Окита, наклоняясь и забирая из рук Ичиро истерзанную куклу. – В кланах Сацума мальчикам давали деревянные клинки, как только они начинали держать ложку. У него правильная хватка, Гарри. Посмотри, как он ставит большой палец.

– Он весь в тебя, Соджи, – покачал головой Гарри, прижимая сына к себе.

Внезапно воздух в саду за пределами додзё тяжело просел.

Это не было грубое вторжение или попытка проломить контур, как полтора месяца назад, когда Дамблдор привел своих смертников. Это было вежливое, но подавляющее присутствие. Официальное уведомление о прибытии дипломатической делегации высшего ранга.

Барьер поместья, настроенный совместными усилиями Рин Тосака и Аоко, отозвался мелодичным, переливчатым звоном колокольчиков фурин, висевших под карнизом.

Сакура слегка напряглась, ее лавандовые глаза потемнели, а за ее плечом из сгустившихся теней бесшумно проступил силуэт Медузы. Райдер положила тонкую руку на рукоять одного из своих кинжалов на цепях, вопросительно глядя на Гарри.

– Спокойно, – Гарри опустил Кенджи на пол и передал его подошедшей Оките. – Чужих нет. Это подпись Часовой Башни. И… кажется, там кто-то еще. Кто-то очень встревоженный.

– Лорд Эль-Меллой Второй, – вздохнула Окита, безошибочно узнав тяжелую, пропитанную запахом дорогого табака и вечной головной боли ауру лорда Ассоциации. – Бедный наставник. Если он снова забыл свои сигары, Широ придется заваривать ему ромашку.

***

У ворот поместья Эмия стоял длинный черный седан с дипломатическими номерами Лондонского консульства.

Опираясь на трость с серебряным набалдашником в виде переплетенных змей, на гравиевой дорожке стоял высокий, худой мужчина в тяжелом красном пальто поверх строгого шерстяного костюма. Длинные темные волосы Вейвера Вельвета трепал ноябрьский сквозняк. Лорд Часовой Башни нервно прикуривал сигару от медной зажигалки, бросая раздраженные взгляды на своего спутника.

Спутником был крупный темнокожий волшебник, одетый в роскошную мантию глубокого сапфирового цвета с золотой каймой министерского протокола. Кингсли Бруствер, временно исполняющий обязанности Министра Магии Великобритании, казался скалой среди бушующего моря, однако его пальцы, сжимавшие деревянную шкатулку из черного мореного дуба, едва заметно подрагивали.

Позади них, замерев по стойке смирно, стояли четверо исполнителей Часовой Башни в глухих серых плащах — молчаливое напоминание о том, кто именно обеспечивал британскому министру пропуск на эту землю.

– Я предупреждаю вас в последний раз, министр, – хрипло, сквозь клубы сигарного дыма произнес Вейвер, щурясь от яркого утреннего солнца. – Оставьте ваши министерские привычки за порогом этих ворот. Никаких речей о «величии древних фамилий». Никаких патетических воззваний к совести. Человек, к которому мы идем, прошел через войну, масштабы которой ваш Визенгамот не способен даже вообразить. Если вы поведете себя как Дамблдор, я даже не стану доставать палочку, чтобы вас спасти. Я просто сделаю шаг назад, чтобы мне не забрызгало пальто.

Кингсли медленно, с достоинством склонил голову. В его низком, бархатном голосе звучала неподдельная усталость:

– Я не Дамблдор, лорд Эль-Меллой. И я не Джеймс Поттер. Я хоронил ребят, погибших в бессмысленной резне, развязанной Реддлом. Я видел, как наше так называемое «чистокровное общество» сгнило изнутри, ослепленное спесью. Я прибыл сюда не требовать. Я прибыл отдавать долги.

Тяжелая деревянная створка ворот скрипнула и отъехала в сторону.

На пороге стоял Широ Эмия. На юноше был простой домашний фартук, надетый поверх свитера, а в руках он держал деревянную метлу, которой сметал опавшие листья.

– Доброе утро, лорд Эль-Меллой, – спокойно поприветствовал он гостя, слегка поклонившись. – Гарри ждет вас в большой чайной комнате. Проходите, пожалуйста. И… снимите обувь на гэнкане. Наш гость из Англии тоже.

Кингсли на мгновение опешил. Великий Министр Магии, перед которым расступались коридоры власти в Уайтхолле, должен был разуваться перед порогом деревянного дома? Но, поймав предостерегающий, убийственный взгляд Вейвера, Бруствер лишь молча кивнул и послушно последовал за хозяевами.

***

В просторной чайной комнате, выходящей окнами во внутренний сад, было тепло. В углу мерно гудел керамический обогреватель, а на низком столике из темного дерева стоял большой фарфоровый сервиз.

Гарри сидел во главе стола на плотной шелковой подушке-дзабутоне. Он переоделся в строгое темно-синее кимоно свободного покроя. Рядом с ним, опустившись на колени в безупречной позе сэйдза, сидела Окита. Ее взгляд был спокоен, но правая рука лежала на коленях подозрительно близко к чехлу с мечом, прислоненному к подставке позади нее.

Чуть в стороне, скрестив руки на груди и привалившись к деревянной балке, стояла Артурия. Король Рыцарей была одета в простую белую блузку и длинную синюю юбку, но от ее осанки и кристально-чистых изумрудных глаз веяло такой древней, сокрушительной царственностью, что вошедший Кингсли Бруствер невольно споткнулся на первом же шаге.

Британский министр замер.

Его взгляд метнулся от Гарри к золотистой короне волос девушки у стены. В министерских архивах Отдела Тайн хранились сотни древних гобеленов времен раннего Средневековья. Лицо, запечатленное на них — лицо истинного владыки Камелота, венценосного Артура, — смотрело на него прямо сейчас. Живое. Настоящее. Дышащее.

– Присаживайтесь, лорд Эль-Меллой. Министр Бруствер, – голос Гарри звучал ровно, без тени враждебности, но с той абсолютной, гранитной уверенностью, которая исключала любые попытки давления.

Вейвер с облегчением опустился на татами, вытянув затекшие ноги, и немедленно потянулся за чашкой чая:

– Спасибо, Гарри. Перелет через Евразию в компании бюрократов — худшая пытка, какую только могли изобрести в Часовой Башне.

Кингсли опустился на подушку куда более неловко. Его длинные мантии путались в ногах, а тяжелая шкатулка из мореного дуба легла на полированную поверхность стола между ним и Гарри с глухим стуком.

– Мистер… Эмия, – начал Бруствер, тщательно подбирая слова. Его глубокий взгляд изучал юношу напротив. Никаких очков. Никакого шрама. Лицо, отдаленно напоминавшее Джеймса Поттера, но лишенное его чванливой мягкости. Это было лицо воина, переплавленного в огне и выкованного на наковальне безжалостной реальности. – Я благодарю вас за согласие принять меня. Как официальный представитель правительства магической Великобритании, я прибыл закрыть дело, которое никогда не должно было быть открыто.

– Я слушаю вас, министр, – Гарри налил гостю чай, не сводя с него спокойных глаз.

– Три недели назад, – негромко заговорил Кингсли, – скончался Джеймс Поттер. В протоколе магловской службы спасения значится острая сердечная недостаточность. Похороны прошли за счет муниципалитета города Шеффилд. Ни один волшебник не присутствовал на церемонии. Таково было распоряжение Визенгамота, и, честно говоря, никто из прежних сторонников Ордена Феникса даже не выразил желания прийти.

Окита чуть шевельнула бровью, но промолчала, лишь крепче сжав пальцы на складках своего хакама.

– Альбус Дамблдор, – продолжил министр, и в его голосе прорезалась тяжелая горечь, – признан окончательно и необратимо недееспособным. Обратный удар вашего заклинания… или того, что вы пропустили через родовую нить, выжег не просто его зрение и руку. Он уничтожил его высшие когнитивные связи с магией. Бывший директор пребывает в палате закрытого режима клиники Святого Мунго. Он не узнает людей. Он не произносит осмысленных слов. Большую часть времени он рисует углем на стенах знаки треугольника и круга, шепча имя Геллерта Гриндевальда. Целители дают ему от силы пару месяцев.

– А Годрик? – коротко спросил Гарри.

Кингсли тяжело вздохнул:

– Мистер Годрик Поттер жив. Если это можно назвать жизнью. После того как его ядро сдетонировало, он потерял подвижность нижней части тела. Сейчас он находится в приюте Святого Освальда для престарелых и искалеченных волшебников. Бывший «Мальчик-Который-Выжил» получает стандартное государственное пособие по инвалидности. Мисс Джиневра Уизли месяц назад вступила в помолвку с молодым чистокровным наследником из семьи Макмиллан. О Годрике больше никто не вспоминает в газетах. Его имя стало синонимом национального позора.

В комнате повисла тишина. За окном шелестели сухие листья клена, срываемые ветром.

– Справедливость бывает жестокой, но она редко ошибается адресом, – негромко заметила Артурия от стены. Ее голос звучал подобно звону чистого серебра. – Тот, кто строит свою победу на краже чужих жизней и чужой чести, неизбежно заканчивает на обочине истории. Это закон, переживший даже мой Камелот.

Кингсли медленно повернул голову к Королю Рыцарей и склонил подбородок в глубоком, благоговейном поклоне:

– Вы абсолютно правы, Ваше Величество. Наша слепота стоила нам слишком дорого.

Министр повернулся обратно к Гарри и положил широкую ладонь на крышку дубовой шкатулки:

– Визенгамот издал чрезвычайный ордонанс. Фамилия Поттер официально вычеркнута из реестра Благородных Домов Великобритании. Родовой герб аннулирован, а оставшиеся руины Годриковой Лощины переданы министерскому фонду охраны исторических памятников. Однако… закон крови требует окончательного разрешения имущественного вопроса.

Он нажал на медную защелку. Крышка шкатулки с тихим щелчком откинулась назад.

Внутри, на подушке из выцветшего темно-красного бархата, не было ни золотых слитков, ни древних родовых колец с печатками, дарующими власть над британскими вассалами.

Там лежали три предмета.

Первым была старая, потрепанная магловская записная книжка в синей дерматиновой обложке, перевязанная полинявшей резинкой. Вторым — тонкий серебряный кулон на разорванной цепочке, внутри которого под мутным стеклом виднелся высушенный стебелек полевой лилии. А третьим — стопка пожелтевших фотографий, скрепленных простой канцелярской скрепкой.

– Что это? – нахмурился Гарри, чувствуя, как внутри шевельнулось странное, давно забытое эхо из самого раннего детства.

– Лили Эванс, – ответил Кингсли, и его голос стал очень мягким. – Не Поттер. Эванс. Перед тем как исчезнуть из Йоркшира, она пришла ко мне в министерский кабинет. Ночью. Пешком, под проливным дождем. У нее не было палочки — она сломала ее о порог того коттеджа. Она не просила ни защиты, ни денег, ни убежища. Она принесла эту шкатулку.

Гарри медленно протянул руку и коснулся синей записной книжки.

Никакой магии. Ни следа проклятий, следящих чар или ритуальных привязок — его магические цепи даже не шелохнулись, подтверждая абсолютную чистоту предмета. Это был обычный магловский дневник девочки-подростка.

– Она вела его до того, как получила письмо из Хогвартса, – продолжил Кингсли. – И продолжала писать туда на первых курсах, пока старый мир не заменил для нее всё остальное. Там… записи о ее семье. О ее сестре Петунье, до того как зависть и магия разорвали их связь. Ее детские мысли. А в кулоне — цветок, который сорвал ее отец в Коукворте за день до своей гибели в автокатастрофе.

– Зачем она отдала это вам? – тихо спросила Окита, внимательно глядя на лицо мужа.

– Она сказала, – министр опустил взгляд, – что у нее больше нет права владеть прошлым. Потому что, позволив Дамблдору забрать ее младшего сына и превратить свою жизнь в служение чужому тщеславию, она предала ту маленькую девочку, которой когда-то была. Она просила передать это вам, мистер Эмия. Без условий. Без просьб о прощении. Она сказала мне: «Если он бросит это в огонь — это будет самое справедливое, что может случиться с моими вещами. Но если он когда-нибудь захочет узнать, кем я была до того, как стала матерью чужого героя… пусть эти тетради будут у него».

Гарри молчал. Его пальцы бережно скользнули по шероховатому краю синего дерматина.

Он снял скрепку со старых снимков.

На верхней карточке — черно-белой, магловской, неподвижной — стояла смеющаяся рыжеволосая девчонка лет десяти в нелепом ситцевом платьице, обнимавшая за шею долговязую сестру с забавными косичками. Петунья Дурсль… женщина, которая погибла в огне Фуюки четырнадцать лет назад. Женщина, которую он помнил вечно раздраженной, испуганной, прятавшей глаза от любого странного звука. Но на этой фотографии на ее лице сияла искренняя, чистая детская улыбка.

На другом снимке — уже магическом, цветном — Лили сидела на траве в Годриковой Лощине. Лето 1981 года. На ее коленях копошились два крошечных младенца. Один из них, пухлощекий и громко агукающий, тянул ручонки к объективу, а второй — с копной непослушных черных вихров и огромными, удивленными зелеными глазами — тихо сжимал в крошечном кулачке пальчик своей матери.

Гарри смотрел на этого младенца и не чувствовал боли.

Рана, нанесенная семнадцать лет назад, давно затянулась. На ее месте выросла новая плоть, закаленная в битвах Войны Грааля, согретая любовью названного отца Кирицугу, братским плечом Широ и ласковыми руками Окиты. Прошлое не могло ранить его. Оно просто стало частью пути — того темного тоннеля, сквозь который ему суждено было пройти, чтобы выйти на свет в этом саду.

– Где она сейчас? – спросил Гарри, поднимая глаза на Бруствера.

– Пригород Манчестера, – не стал скрывать министр. – Работает санитаркой в магловском хосписе для безнадежно больных. Сменила имя. Живет в крошечной комнате над пекарней. Отказывается от любых контактов с магическим миром. Наши наблюдатели докладывают, что она почти ни с кем не говорит, но за пациентами ухаживает с таким терпением, словно пытается вымолить прощение у самого неба.

Вейвер Вельвет выпустил длинную струю дыма в приоткрытую створку окна и тихо произнес:

– Часовая Башня установила за ней негласный нейтральный надзор по моей личной просьбе, Гарри. Ни Министерство, ни бывшие недобитки Волан-де-Морта до нее не доберутся. Она умрет обычной магловской смертью, когда придет ее срок. В покое.

Гарри медленно закрыл деревянную шкатулку.

Щелчок медного замка прозвучал как точка в бесконечно длинном предложении, которое писалось кровью целых два десятилетия.

– Я сохраню это, – произнес Гарри. Его рука легла на лакированную крышку. – Не ради имени Поттер. И не ради памяти о волшебном мире, который выбросил меня на свалку. Я сохраню это для своих детей. Когда Рури, Ичиро и Кенджи подрастут, я покажу им эти снимки. Я расскажу им, что мир огромен, сложен и полон ошибок. И что даже те, кто пал на самое дно слепоты и гордыни, когда-то были невинными детьми, заслуживавшими счастья.

Кингсли Бруствер медленно выдохнул. Казалось, с плеч великана свалилась гранитная скала весом в тысячу тонн.

– Спасибо, мистер Эмия, – министр поднялся на ноги и отвесил безупречный, глубокий поклон — не чиновничий, а человеческий. – Магическая Британия больше никогда не побеспокоит ваш дом. Наш золотой запас пуст, наши иллюзии разбиты, но, возможно, на этом пепелище мы наконец научимся жить по-настоящему.

***

К полудню дипломатический седан покинул холм Мияма, увозя министра и лорда Эль-Меллоя обратно в суету европейских интриг.

Дом снова наполнился привычным, уютным шумом.

На кухне шипело масло — Широ жарил свежую рыбу, а Артурия уже сидела за низким столом, гипнотизируя взглядом рисоварку с выражением абсолютной, неколебимой преданности на лице. Из детской комнаты доносился веселый смех Илии, учившей Кенджи и Ичиро складывать бумажных журавликов из ярких листов оригами, пока Сакура терпеливо поправляла сбившуюся ленту в волосах маленькой Рури.

Гарри стоял на веранде, прислонившись плечом к деревянной опоре.

В его руках была чашка свежего чая, остывающего на ноябрьском сквозняке. Шкатулка из черного дуба была убрана в дальний шкаф кабинета Кирицугу — туда, где хранились старые карты, дневники наемника и воспоминания о битвах, которые больше никогда не должны были повториться.

Сзади послышался мягкий шелест шелка.

Окита подошла бесшумно, обвила руками его поясницу и прижалась щекой к его спине между лопаток. Через ткань кимоно Гарри чувствовал тепло ее тела, ровный, уверенный стук ее живого сердца и ту безграничную нежность, которая делала этого величайшего мечника эпохи Бакумацу самой уязвимой и самой сильной женщиной на свете.

– Ты грустишь, господин? – тихо спросила она, не разжимая объятий.

Гарри накрыл ее ладони своими пальцами.

– Нет, Соджи. Я просто чувствую, как перевернулась последняя страница.

– Знаешь, – прошептала мечница, чуть повернув голову к саду, – когда пала столица и Шинсенгуми отступали на север, я думала, что наш путь окончен. Что всё, за что мы сражались — искренность, верность знамени с иероглифом «Макото», память о погибших товарищах, — всё это развеется, как дым над пожарищем в Айзу. Я умерла с этой горечью в груди, задыхаясь от собственной крови в тихой комнате, пока мои братья по оружию шли на свой последний бой.

Она сделала паузу, глубоко вдохнув морозный воздух.

– А потом Грааль призвал меня сюда. Я думала, что снова стану просто оружием. Мечом без ножен, который достают лишь для того, чтобы проливать чужую кровь. Но я встретила тебя. Мальчика, в чьих глазах горел тот же пепел, что и в моих. И ты дал мне не просто жизнь, Гарри. Ты дал мне дом. Ты сделал меня матерью.

Гарри медленно развернулся в ее объятиях, заглядывая в лазурные, кристально чистые глаза жены.

Он провел ладонью по ее виску, заправляя выбившуюся светлую прядь за ухо, и коснулся губами ее теплого лба.

– Твое знамя никогда не было разорвано, Соджи, – произнес он с той непоколебимой силой, которая когда-то заставила дрогнуть самого Короля Героев. – Искренность — это не флаг над крепостью. Это верность тем, кого ты любишь. И пока мы живы, пока наши дети бегают по этим доскам… Волки Мибу не знают поражения.

Окита улыбнулась — той самой яркой, ослепительной улыбкой, которая когда-то освещала суровые казармы в Мибу.

– Смотри, папа! – раздался торжествующий крик из сада.

Маленький Кенджи, выскользнувший на траву в одних носочках, сжимал в обеих ручонках обструганную сосновую ветку. Он замер в кривой, неумелой, но безошибочно узнаваемой стойке сэйдзан — стойке первой роты Шинсенгуми, — и с яростным детским визгом нанес резкий выпад в сторону пустоты.

Деревянная ветка в его крошечных пальцах на долю секунды озарилась едва заметным лазурным ореолом праны — кровь Эмия и мастерство Окиты соединились в одном коротком, чистом движении ребенка.

– Рури, смотри, как я умею! – кричал мальчик, разворачиваясь к веранде.

Широ, вышедший из кухни с огромным блюдом дымящейся рыбы, замер на пороге и покачал головой:

– Гарри, если ты не заставишь его надеть сандалии, я лично заставлю тебя мыть полы на веранде. На улице ноль градусов!

– Иду, иду, братец! – рассмеялся Гарри, легко спрыгивая с настила на гравий дорожки и подхватывая сына под мышки прямо на лету.

Кенджи брыкался, размахивал веткой и хохотал, пока Окита, смеясь вместе с ними, выносила из дома теплые войлочные пинетки. Артурия уже вовсю орудовала палочками за столом, споря с Илией о правильном количестве соевого соуса, а Сакура осторожно баюкала засыпающую Рури под тихую песню Медузы.

Холодное ноябрьское солнце Фуюки поднималось к зениту, заливая золотым светом старый деревянный дом, каменный фонарь у пруда и молодые сосны на холме Мияма.

Прошлое обратилось в пепел.

А здесь, на древней восточной земле, под сенью священных мечей и теплом семейного очага, начиналась настоящая история клана Эмия. История, в которой больше не было места чужим проклятиям, забытым богам и предательским клятвам.

Только сталь, любовь и бесконечное, ясное небо.