← Назад к обзору

Глеб Калюжный и я

Вкус безумия

Солнечный свет, пробивающийся сквозь щели в шторах, стал ярче, но в квартире всё еще царил уютный полумрак. Глеб стоял на кухне, прислонившись к столешнице, и ждал, пока закипит чайник. На нем были только свободные домашние штаны, и в утреннем свете его татуировки казались особенно четкими на рельефных мышцах спины. Оля подошла сзади совершенно бесшумно, обвила его талию руками и прижалась щекой к лопаткам.

– Ты пахнешь утром и немного — мной, – прошептала она, закрывая глаза.

Глеб накрыл её ладони своими, развернулся в её объятиях и притянул к себе. Его взгляд, обычно мягкий и добрый, сейчас снова начал темнеть. Он медленно провел большим пальцем по её нижней губе, которая всё еще немного припухла после их бурной ночи.

– Я никак не могу надышаться тобой, Оль, – его голос вибрировал где-то в груди. – Такое чувство, что сколько бы времени мы ни провели вместе, мне всё равно будет мало.

Он склонился и коснулся её губ — сначала осторожно, почти невесомо, пробуя на вкус. Это был поцелуй-обещание, тихий и нежный. Но Оля ответила с такой внезапной пылкостью, запустив пальцы в его растрепанные после сна волосы, что Глеб издал низкий, гортанный стон.

– Осторожнее, – выдохнул он ей в губы, – иначе мы никогда не выпьем этот кофе.

– К черту кофе, – Оля потянула его за край футболки, которую он успел накинуть на спинку стула, но так и не надел.

Глеб подхватил её под бедра, усаживая на высокую столешницу. Кухонная утварь жалобно звякнула, сдвинутая в сторону, но никто из них не обратил на это внимания. Его поцелуи стали жадными, глубокими, лишающими воли. Он целовал её так, как умел только он — с какой-то отчаянной страстью, вкладывая в каждое движение губ все те слова, которые не решался произнести вслух.

– Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь, – Глеб оторвался от её губ на секунду, чтобы перевести дыхание, и тут же принялся покрывать поцелуями её шею.

– Представляю... потому что я чувствую то же самое, – Оля выгнулась, подставляя под его ласки чувствительную кожу за ухом. – Глеб, ты слишком... слишком идеальный.

– Я далеко не идеальный, – он усмехнулся, прикусив мочку её уха, отчего по её телу пробежал электрический разряд. – Я просто чертовски сильно влюблен. И это делает меня самым жадным человеком на планете.

Его руки, горячие и уверенные, скользнули под её тонкую майку, обжигая кожу. Каждый его поцелуй был как клеймо. Он спускался ниже, к ключицам, оставляя там едва заметные розоватые следы, которые она позже будет прятать под одеждой, тайно улыбаясь своему отражению в зеркале.

– Знаешь, о чем я думал на последнем концерте? – Глеб снова поднял взгляд к её глазам, не переставая ласкать её талию.

– О чем? – её голос дрожал от возбуждения.

– О том, что пою все эти песни о любви, а перед глазами только ты. И мне хотелось бросить микрофон, сесть в машину и приехать к тебе. Просто чтобы вот так... целовать тебя и знать, что ты никуда не исчезнешь.

– Тебя бы не поняли фанаты, – Оля попыталась пошутить, но её пальцы судорожно сжимали его плечи.

– Плевать, – отрезал он. – В тот момент мне было абсолютно плевать на всё, кроме твоего вкуса.

Он снова накрыл её рот своим, и этот поцелуй был уже другим — властным, требующим полного подчинения. Глеб словно исследовал её заново, запоминая каждую реакцию, каждый тихий вздох. Его язык дразнил, ласкал, заставляя Олю терять связь с реальностью. Она чувствовала, как металлическая поверхность столешницы холодит кожу, но жар, исходящий от Глеба, перекрывал всё остальное.

– Глеб... – она произнесла его имя как молитву.

– Я здесь, – он прижался своим лбом к её лбу, тяжело дыша. – Я всегда буду здесь.

Он начал медленно отступать, но лишь для того, чтобы подхватить её на руки и понести обратно в спальню. Оля обхватила его шею, не переставая целовать его скулы, подбородок, кончик носа. В Глебе удивительным образом уживались эта невероятная мужская сила и какая-то почти детская, трогательная нежность.

Они упали на разобранную постель, которая еще хранила тепло их тел. Глеб навис над ней, опираясь на локти, и его волосы рассыпались по лбу.

– Я хочу, чтобы ты знала, – он заговорил серьезно, глядя ей прямо в душу. – То, что происходит между нами... это не просто страсть. Это резонанс, Оль. Помнишь, как в физике? Когда две волны совпадают и усиливают друг друга до бесконечности.

– Я помню, – прошептала она, притягивая его за затылок к себе. – Давай проверим это еще раз.

И они проверяли. Снова и снова. Поцелуи становились всё более неистовыми, превращаясь в настоящий шторм. Глеб целовал её ладони, каждый палец, внутреннюю сторону запястий, где пульсировала кровь. Он словно хотел присвоить себе каждую частичку её существа, сделать её частью своей музыки, своей жизни.

– Ты — моя самая лучшая мелодия, – выдохнул он ей в живот, прежде чем подняться выше.

– А ты — мой самый любимый ритм, – ответила она, задыхаясь от нахлынувших чувств.

В какой-то момент страсть достигла того пика, когда слова стали лишними. Остались только звуки: прерывистое дыхание, тихие стоны и стук двух сердец, бьющихся в унисон. Глеб был невероятно чутким любовником. Даже в моменты самого сильного возбуждения он не забывал следить за её реакцией, ловя малейшее изменение в выражении её лица. Его доброта проявлялась даже здесь — в желании доставить ей как можно больше удовольствия, в том, как он бережно придерживал её, словно она была самым драгоценным сокровищем в мире.

Когда всё закончилось, и они, обессиленные, лежали в объятиях друг друга, Глеб продолжал покрывать её лицо мелкими, невесомыми поцелуями.

– Ты спишь? – тихо спросил он спустя какое-то время.

– Нет, просто боюсь пошевелиться, чтобы не спугнуть это ощущение, – Оля прижалась к его груди. – Глеб, почему с тобой всё так... иначе?

– Потому что это ты, – он просто пожал плечами, перебирая её волосы. – С другими я был просто артистом. Или просто парнем, который ищет чего-то сам не знает чего. А с тобой я — это я. Тот Глеб, которого не знают продюсеры и не видят залы.

– Мне нравится этот Глеб, – она улыбнулась, глядя на то, как солнечный луч играет на его ресницах.

– А мне нравится то, как ты на меня смотришь. Словно я действительно чего-то стою.

– Ты стоишь гораздо больше, чем думаешь, – Оля приподнялась и поцеловала его в уголок губ. – Ты даришь людям свет, Глеб. И мне тоже.

Он усмехнулся, притянул её к себе и укрыл одеялом до самого подбородка.

– Сегодня мы никуда не пойдем. Отменил все встречи, выключил телефон. Сегодня есть только ты, я и эта квартира.

– А как же твои съемки? Тебя же потеряют.

– Пусть теряют, – он закрыл глаза, вдыхая аромат её волос. – Весь мир может подождать. Моя главная роль сейчас — быть рядом с тобой. И, если честно, это единственная роль, которую я не хочу играть. Я хочу её жить.

Оля слушала его мерное сердцебиение и чувствовала, как её наполняет бесконечное, чистое счастье. Она знала, что впереди будут трудности, сплетни, плотные графики и разлуки из-за гастролей. Но она также знала, что пока у них есть эти моменты, пока Глеб целует её так, будто в этом заключен смысл всей его жизни — они справятся.

Глеб снова потянулся к ней, и их губы встретились в ленивом, сонном, но всё еще невероятно нежном поцелуе. В этом жесте было столько доверия, что у Оли на мгновение перехватило дыхание.

– Я люблю тебя, – прошептал он в самую тишину комнаты.

Это было сказано так просто и буднично, что Оля не сразу осознала смысл слов. А когда осознала, её сердце пропустило удар.

– И я тебя люблю, Глеб.

Он улыбнулся — той самой светлой, доброй улыбкой, которая делала его лицо по-настоящему прекрасным. Он снова был не звездой экрана, а просто влюбленным парнем, который нашел свою гавань.

– Знаешь, – сказал он, поудобнее устраивая голову на подушке, – я ведь раньше не верил, что так бывает. Чтобы вот так сразу, до дрожи, до резонанса. Думал, это всё красивые строчки для песен.

– А теперь веришь?

– Теперь я это знаю, – он коснулся губами её лба. – И я сделаю всё, чтобы эта песня никогда не заканчивалась.

За окном шумела Москва, город жил своей суетливой жизнью, но в этой спальне время замерло. Здесь не было места фальши и пафосу. Только двое красивых людей, которые открыли друг другу свои души через страсть и нежность. И каждый новый поцелуй Глеба был как новая нота в их общей симфонии, которую они только начинали писать.

– Поспи еще немного, – попросил он, чувствуя, как она расслабляется в его руках. – Я буду здесь, когда ты проснешься.

– Обещаешь?

– Клянусь, – он еще раз поцеловал её в макушку и закрыл глаза, засыпая с легкой улыбкой на губах.

Этот день принадлежал им. И все последующие дни, какими бы они ни были, теперь тоже были их общим достоянием. Страстная ночь переросла в нежное утро, а утро обещало стать началом долгого и прекрасного пути. И в каждом шаге по этому пути их будет сопровождать тот самый резонанс — тихий шепот любви в шуме огромного города.