Голод
Зверь на короткой цепи
Металлический лязг эхом ударил по кафельным стенам лазарета, заставив лампу под потолком едва заметно качнуться. Свет задрожал, отбрасывая на бледное лицо Артфула изломанные, дерганые тени.
В комнате повисла тишина, тяжелая и вязкая, как остывающая кровь. Единственным живым звуком оставалось монотонное, сухое попискивание монитора, отсчитывавшего каждый рваный удар сердца раненого, да хриплое, прерывистое дыхание того, кто сидел в углу.
Артфул не отводил взгляда. Каждое сокращение грудных мышц отзывалось ослепительной болью — швы, наложенные Бедвеиром, натягивались, грозя лопнуть, но физическая мука меркла перед тем, что сейчас клубилось внутри. В памяти еще слишком свежо стоял хруст собственных костей, ледяная грязь под затылком и этот нечеловеческий, безумный взгляд, в котором не было ничего, кроме слепого, первобытного голода.
И все же прямо сейчас в этом взгляде было нечто совершенно иное. Там плескалась бездна вины.
– Он помнит, – нарушил молчание Харкен. Его голос прозвучал жестко, как удар клинка о камень. Он медленно шагнул в сторону угла, положив тяжелую ладонь на рукоять пистолета в набедренной кобуре. – Разумеется, он всё помнит. Такие твари ничего не забывают. Они просто выжидают, пока ты повернешься спиной, чтобы вонзить зубы поглубже.
– Харкен, прекрати нагнетать, – негромко, но властно произнес Бедвеир, даже не поднимая глаз от лотка с хирургическими иглами. – Твоя паранойя сейчас делу не поможет. Нам нужно понять биологический и психологический триггер. Если это системный сбой его природы, мы должны знать параметры угрозы.
– Параметры угрозы? – Харкен резко обернулся, его темные глаза сузились. – Ты серьезно, Бедвеир? Посмотри на Артфула! Он выглядит так, словно его пропустили через промышленную мясорубку! Какие тебе еще нужны «параметры»? Этот зверь опасен для всех, кто дышит в этом доме. Сегодня Артфул, а завтра ты очнешься без горла, пока будешь раскладывать свои драгоценные склянки!
Киллдроид, застывший у стены в двух шагах от пленника, даже не шелохнулся. Оптика на его лицевой пластине на секунду сузилась, сфокусировавшись на Харкене, затем снова перевелась на Пурсуера. Механический гул сервоприводов в его шее прозвучал неестественно ровно.
– Эмоциональное возбуждение снижает эффективность оценки тактической обстановки на сорок три процента, – отчеканил киборг бездушным синтезированным голосом. – Пурсуер полностью обездвижен. Металлические фиксаторы рассчитаны на нагрузку до полутора тонн на разрыв. Прямая угроза жизни членов группы в данный момент отсутствует.
– Заткнись, консервная банка, – огрызнулся Харкен, но руку с оружия все же убрал, раздраженно скрестив пальцы. – Вы оба слепы. Вы хотите препарировать проблему, пока она не вцепилась вам в глотки.
– Хватит... – прохрипел с койки Артфул.
Голос дался ему с невероятным трудом. Во рту стоял стойкий привкус меди и сухой пыли, легкие словно были наполнены битым стеклом. Он попытался опереться на локоть, чтобы приподняться, но тело отозвалось такой судорогой, что с губ сорвался глухой стон.
Бедвеир тут же оказался рядом. Его прохладные, уверенные пальцы мягко легли на здоровое плечо Артфула, возвращая его назад на подушку.
– Не двигайся. Мы наложили больше тридцати внутренних швов. Твоя грудная клетка собрана буквально на честном слове, если ткань разойдется, начнется внутреннее кровотечение, и я не успею тебя вскрыть заново.
– Плевать... на швы, – выдохнул Артфул, часто дыша и чувствуя, как на лбу выступает холодная испарина. Он скосил глаза в темный угол. – Подойди ближе.
Тишина в комнате снова стала звенящей. Харкен нахмурился, а Киллдроид слегка наклонил голову, регистрируя аудиосигнал.
Пурсуер, сидевший на полу с опущенной головой, вздрогнул. Звенья тяжелой цепи тихо звякнули о бетон. Медленно, словно каждое движение причиняло ему невыносимую пытку, он поднял лицо.
Его кожа казалась серой, безжизненной. На щеках и шее бурели подсохшие потеки крови — чужой крови, которую он сам же и пролил. Но хуже всего были глаза. Обычно холодные, отстраненные, сейчас они были широко распахнуты, налиты темной, влажной тоской. Его дыхание сбивалось, челюсти судорожно сжимались, словно он пытался сдержать приступ тошноты или рвущийся из груди вой.
– Зачем?.. – выдавил Артфул. В его интонации не было привычной насмешливой бравады, не было яда, которым он обычно закрывался от всего мира. Там осталась только глухая, ошеломленная горечь. – Мы же просто... шли по тропе. Ты слышал меня. Ты был там.
Пурсуер судорожно дернул плечами. Цепи натянулись, скрежетнув по вбитому в стену стальному кольцу. Он открыл рот, но вместо членораздельных слов из его горла вырвался лишь сдавленный, хриплый клекот, переходящий в тяжелое, загнанное сипение.
Ему было невыносимо страшно. Впервые за все время, что остальные знали его, этот молчаливый и безжалостный убийца испытывал настоящий, парализующий ужас. Но боялся он не Харкена с его пистолетом, не скальпелей Бедвеира и не расчетливой силы Киллдроида. Он боялся самого себя. Боялся той бездонной черной пасти, которая внезапно распахнулась внутри его сознания там, в осеннем лесу, и за секунду сожрала его волю.
Пурсуер помнил каждую секунду. Он помнил, как Артфул беззаботно смеялся, перешагивая через корни. Помнил, как в ноздри ударил запах чужого тепла, чужой жизни, и как этот запах вдруг превратился в нестерпимую, сводящую с ума боль в желудке и висках. Он помнил, как собственное тело перестало слушаться. Как он кричал внутри своей черепной коробки, умоляя мышцы остановиться, пока его руки сбивали товарища с ног, а челюсти рвали плотную куртку.
Он помнил вкус крови. И этот вкус до сих пор стоял на языке, вызывая отвращение, смешанное с омерзительным, животным эхом недавнего экстаза, от которого его колотила крупная, неуправляемая дрожь.
– Он не ответит тебе, Артфул, – холодно заметил Харкен, буравя взглядом сжавшегося в углу убийцу. – У животных нет аргументов. У них есть только рефлексы. Ты пытаешься взывать к разуму там, где осталась одна бешеная собака.
– Прекрати сводить всё к примитивным ярлыкам, Харкен, – с нажимом произнес Бедвеир. Он подошел к маленькому столику, набрал в шприц прозрачную жидкость из ампулы и повернулся к Пурсуеру. – Это не было обычным бешенством. В лесу, когда Киллдроид скрутил его, температура тела Пурсуера превышала норму на четыре градуса. Зрачки были расширены до предела, сосуды в склерах лопнули. Это состояние глубокой интоксикации или биохимического сбоя. Словно что-то подавило его высшую нервную деятельность, оставив только центры насыщения.
Бедвеир сделал шаг в сторону пленника, но Харкен мгновенно преградил ему путь рукой.
– Не подходи к нему. Ты забыл, как он двигается? Если эта цепь даст трещину, он перекусит тебе сонную артерию раньше, чем Киллдроид успеет вскинуть манипулятор.
– Цепь цела, – ровно отозвался Киллдроид, выступая вперед. – Структурная целостность сплава составляет девяносто восемь процентов. Я контролирую дистанцию поражения. В случае проявления неконтролируемой кинетической активности объект будет нейтрализован электрическим импульсом напряжением в десять тысяч вольт.
Киборг слегка сдвинул пальцы правой руки, и между металлическими фалангами с сухим щелчком пробежала яркая голубая искра.
Пурсуер даже не шелохнулся в ответ на угрозу. Он не смотрел ни на искру, ни на Харкена. Его глаза были прикованы к Артфулу, словно этот изуродованный человек на больничной койке был его единственной связью с реальностью.
Медленно, преодолевая сопротивление ремней на запястьях, Пурсуер пошевелил пальцами. Его ладони были исцарапаны, под ногтями запеклась темная грязь вперемешку с засохшей кровью. Он с трудом втянул воздух, и губы его, покрытые трещинами, разомкнулись.
– Не... – звук был настолько тихим и надтреснутым, что Харкен невольно вздрогнул и подался вперед.
– Что он там скулит? – пробормотал стрелок, щурясь.
Пурсуер зажмурился, и по его щеке, смывая полосу грязи, скатилась одинокая капля пота. Мышцы на шее вздулись канатами, он отчаянно пытался заставить связки повиноваться.
– Не... хотел... – вырвалось из его груди хриплым, наждачным шепотом. Это слово стоило ему титанических усилий, словно он выталкивал наружу куски битого чугуна. – Голод... Оно... не я... Артфул...
Слова повисли в холодном воздухе палаты.
Артфул замер. Пальцы его здоровой руки судорожно сжались на краю простыни. В груди всё болезненно сжалось — не от физической раны, а от странного, тяжелого чувства, которое он меньше всего ожидал испытать. Жалкость. Пурсуер, всегда бывший воплощением безжалостной, несгибаемой силы, сейчас выглядел как сломанная, разбитая кукла.
Артфул помнил этот ужас в его глазах там, под соснами. Перед тем как челюсти сомкнулись на его плече, он успел заметить этот взгляд. Это был взгляд утопающего, которого утягивает на дно неведомая темная тварь.
– «Оно — не я», – с ядовитым сарказмом повторил Харкен, презрительно скривив рот. – Какая удобная отговорка! Очень трогательно. Может, нам его еще по головке погладить? Бедвеир, дай ему кусочек сахара, вдруг он перестанет жрать людей из нашего же отряда!
– Харкен, заткнись, – неожиданно резко оборвал его Артфул.
Голос раненого прозвучал слабее, чем обычно, но в нем снова прорезалась та самая стальная твердость, которой он всегда осаждал чужие выпады. Артфул медленно перевел взгляд на Бедвеира.
– Что ты... собираешься делать?
Бедвеир остановился в паре шагов от прикованного убийцы, держа шприц наготове.
– Это нейролептик широкого спектра, – спокойно пояснил медик. – Он временно заблокирует дофаминовые и адреналиновые рецепторы, снимет судорожный синдром и стабилизирует пульс. Пурсуеру нужен глубокий сон без сновидений. Его нервная система истощена до предела. Если оставить его в таком состоянии, он либо сойдет с ума окончательно, либо его сердце просто не выдержит нагрузки.
– А если он очнется и снова бросится? – не унимался Харкен. – Ты берешь ответственность на себя?
– Контроль за объектом возложен на меня, – вмешался Киллдроид. Его оптический визор ровно светился тускло-красным. – В случае повторения аномального приступа агрессии я уполномочен применить летальную силу. До тех пор объект подлежит изучению. Потеря боевой единицы без установления первопричины инцидента снизит общий оборонительный потенциал дома на двадцать пять процентов. Это нерационально.
Харкен лишь раздраженно махнул рукой и отступил к дверному проему.
– Делайте что хотите. Но если он выберется из этих цепей, я выпущу ему всю обойму в затылок не раздумывая. И плевать мне на твои проценты, жестянка.
Бедвеир не стал отвечать. Он плавно опустился на одно колено перед Пурсуером.
Убийца не шелохнулся. Он не попытался укусить, не зарычал. Он просто сидел, тяжело дыша, и покорно ждал. В его позе не было покорности раба — в ней была безмолвная готовность принять любое наказание, даже смерть, если она прекратит этот кошмар внутри его черепа.
– Расслабь мышцы, – негромко произнес Бедвеир. Его голос сейчас звучал почти мягко, как у врача, разговаривающего с безнадежно больным пациентом. – Будет немного жечь.
Игла легко вошла в вену на шее Пурсуера. Поршень шприца медленно опустился.
Пурсуер судорожно выдохнул. Его веки дрогнули. Почти мгновенно черты его лица начали разглаживаться, спазм, сжимавший челюсти, стал отпускать. Голова убийцы начала тяжелеть, он покачнулся, цепи снова глухо зазвенели, но Киллдроид сделал шаг вперед и металлической ладонью придержал его за плечо, не давая рухнуть лицом на грязный бетон.
Перед тем как окончательно провалиться в темноту медикаментозного сна, Пурсуер в последний раз приоткрыл затуманенные глаза и нашел взглядом койку.
– Живи... – сорвалось с его губ на грани слышимости, прежде чем веки сомкнулись, и он обмяк, повиснув на цепях тяжелым, бесчувственным грузом.
Киллдроид методично проверил пульс на сонной артерии пленника.
– Препарат подействовал. Физиологические показатели снижаются до уровня глубокой комы. Мышечный тонус минимален.
Бедвеир поднялся на ноги, аккуратно убрал пустой шприц в металлический лоток и стянул тонкие резиновые перчатки, бросив их в урну. Его лицо осунулось еще сильнее, в углах глаз залегли глубокие морщины.
– Киллдроид, остаешься здесь. Никаких посетителей, кроме меня. Проверяй фиксаторы каждые сорок минут.
– Принято к исполнению, – отозвался киборг, снова застывая неподвижным монументом над спящим телом.
Харкен еще раз окинул палату тяжелым, полным недоверия взглядом, сплюнул под ноги и молча вышел в коридор, тяжело хлопнув дверью.
В лазарете снова стало тихо. Бедвеир подошел к койке Артфула, поправил прозрачную трубку капельницы, по которой медленно капал физраствор, и проверил повязку на его разорванном плече.
– Тебе тоже нужно спать, – тихо сказал он. – Организм на пределе. Чудо, что ты вообще в сознании после такой кровопотери.
Артфул лежал, уставившись в потолок. Боль никуда не ушла, она пульсировала в висках и в каждом шве, но внутри всё застыло, превратившись в холодное, настороженное спокойствие.
– Бедвеир, – позвал он хрипло.
Медик остановился, вопросительно взглянув на него.
– Что это было? Ты же знаешь. Не ври мне про биохимический сбой.
Бедвеир помолчал. Он перевел взгляд на темную фигуру Пурсуера, спящего в углу под надзором бездушного механизма, затем снова посмотрел на Артфула.
– Я пока не уверен, – медленно произнес Бедвеир. – Но это не болезнь. И это не спонтанное помешательство. Его природа... она сопротивляется контролю. Словно что-то извне или из самой глубины его сути попыталось вернуть его в изначальное состояние. Состояние хищника, которому чуждо понятие разума. Он боролся с этим так долго, как мог. Но лес... кровь... возможно, просто случайный запах сломал замок.
– Значит, замок можно сломать снова, – сделал вывод Артфул.
– Можно, – не стал отрицать Бедвеир. – Поэтому Харкен отчасти прав. Он опасен. Но если мы просто пристрелим его, как предлагает Харкен, мы никогда не узнаем, кто или что дергает за эти нити. А в этом доме, Артфул, никто из нас не находится в безопасности. Сегодня сломался Пурсуер. Кто даст гарантию, что завтра не сломается кто-то другой?
С этими словами Бедвеир слегка убавил яркость лампы над кроватью, погружая комнату в полумрак, и направился к выходу. Дверь тихо защелкнулась за его спиной.
Артфул остался один на один с тишиной.
В углу монотонно жужжали сканеры Киллдроида. На полу, скованный цепями и химическим сном, лежал зверь, который всего несколько часов назад рвал его плоть зубами.
Артфул медленно повернул голову к окну. За мутным, немытым стеклом покачивались верхушки темных, бесконечных сосен. Ветер бросал в стекло сухие мелкие ветки.
Он почувствовал, как по спине пробежал ледяной холодок. Пурсуер сказал: «Оно — не я». И почему-то именно эти тихие, сорванные слова пугали Артфула куда сильнее, чем вид окровавленных клыков в сумерках леса. Потому что если это было не его решение... значит, нечто куда более страшное бродило вокруг их дома, ожидая, пока они окончательно перегрызут друг другу глотки.