← Назад к обзору

Грань между нами

Танцы на битом стекле

Холодный воздух коридоров Хогвартса после душного, наполненного ароматами тяжелых духов и хвои Большого зала казался целебным бальзамом. Гермиона шла рядом с Драко, стараясь, чтобы подол её темно-синего платья не путался в ногах. Она слышала ритмичный стук своих каблуков и более тяжелые, уверенные шаги Малфоя.

Они молчали, пока не миновали портрет толстой дамы и не свернули в сторону астрономической башни. Только когда шум музыки окончательно затих в отдалении, Драко замедлил шаг и остановился у высокого стрельчатого окна, через которое лился призрачный лунный свет.

– Ты понимаешь, что завтра об этом будет трубить весь замок? – Он повернулся к ней, прислонившись спиной к холодному камню стены. Его лицо в полумраке казалось высеченным из мрамора. – «Золотая девочка» бросила своего «короля» прямо посреди танца ради пожирательского отродья. Скитер напишет некролог твоей репутации.

Гермиона подошла ближе, чувствуя, как внутри всё еще дрожит натянутая струна. Адреналин от открытого разрыва с Роном постепенно сменялся странной, опустошающей легкостью.

– Моя репутация всегда была лишь конструкцией, созданной другими, Драко, – она впервые назвала его по имени так осознанно, пробуя звук на вкус. – Рон видел во мне справочник и моральный компас. Гарри — верного соратника. Профессора — идеальную ученицу. А я... я просто хотела, чтобы кто-то заметил, что я тоже могу уставать. Что я могу сомневаться.

– И ты решила, что этот «кто-то» — я? – Малфой усмехнулся, но в его глазах не было привычного холода. Он протянул руку и аккуратно коснулся пальцами её плеча, едва задевая тонкую бретельку платья. – Грейнджер, я — худший выбор из возможных. Моя семья в опале, моё имя запятнано, а моё будущее туманно, как шотландские болота.

– Зато ты не ждешь от меня совершенства, – она подняла на него глаза, в которых отражались звезды. – Ты видел меня в худшие моменты. Ты видел меня заплаканной в библиотеке и взбешенной на уроках. И всё же ты здесь.

Малфой молчал долго, изучая её лицо, словно видел его впервые. Его пальцы скользнули выше, к её шее, заставляя Гермиону вздрогнуть от внезапного электрического разряда, прошившего позвоночник.

– Я здесь, потому что ты — единственное настоящее, что осталось в этом замке после войны, – прошептал он, склоняясь к ней. – Всё остальное — декорации. Фальшивые улыбки, притворное прощение, попытки сделать вид, что ничего не произошло. А ты... ты горишь так ярко, что мне иногда больно смотреть.

Гермиона почувствовала, как её дыхание сбивается. Расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров. Она чувствовала тепло его тела, запах дорогого одеколона с нотками шалфея и чего-то металлического, холодного.

– Ты боишься? – спросила она почти шепотом.

– До смерти, – признался он, и в этом признании было больше силы, чем во всей его прежней надменности.

Он не стал ждать её ответа. Его губы коснулись её губ — сначала осторожно, почти невесомо, словно он давал ей последний шанс оттолкнуть его, сбежать обратно в понятный и безопасный мир Гриффиндора. Но Гермиона не сдвинулась с места. Напротив, она подалась вперед, запуская пальцы в его идеально уложенные платиновые волосы, разрушая эту безупречность.

Поцелуй стал глубже, требовательнее. В нем была горечь прожитых лет вражды, ярость невысказанных слов и отчаянная жажда чего-то нового. Это не было похоже на редкие, неуклюжие поцелуи с Роном, которые всегда оставляли после себя чувство легкого недоумения и вины. С Драко это было похоже на падение в бездну — пугающее, захватывающее дух и абсолютно неизбежное.

Когда они наконец отстранились друг от друга, оба тяжело дышали. Малфой прижал свой лоб к её лбу, прикрыв глаза.

– Нас возненавидят, – глухо произнес он.

– Нас уже ненавидят, – Гермиона слабо улыбнулась, поправляя сбившийся воротник его пиджака. – Одним поводом больше, одним меньше.

– Уизли тебя не простит. Он считает тебя своей собственностью, Грейнджер.

– Это его проблема, – отрезала она, и в её голосе прозвучала та самая сталь, которая помогала ей выживать в лесах под заклятиями. – Я не вещь, которую можно передавать из рук в руки. Если он этого не понял за семь лет, то не поймет никогда.

Драко выпрямился, возвращая себе маску спокойствия, но его взгляд оставался прикованным к ней.

– Пэнси устроит истерику, – добавил он, и в его голосе промелькнула тень иронии. – Она уже видела себя хозяйкой Малфой-мэнора. Представляю её лицо, когда она узнает, что я променял слизеринскую принцессу на...

– На кого? – Гермиона прищурилась, вызывающе вскинув подбородок.

– На королеву, – закончил он, и в его голосе не было ни капли насмешки.

Они провели на башне еще около часа, просто разговаривая. Не о войне, не о политике и не о школе. Они говорили о мелочах: о том, как Драко ненавидит овсянку на завтрак, о том, что Гермиона втайне мечтает бросить всё и уехать на год в магловскую Италию, чтобы просто рисовать, хотя совершенно не умеет этого делать. Впервые за долгое время Гермионе не нужно было защищаться или что-то доказывать.

Когда пришло время возвращаться, замок уже погрузился в тишину. Бал закончился, и лишь редкие привидения скользили сквозь стены, не обращая внимания на живых.

– Я провожу тебя до гостиной, – сказал Драко, когда они спустились на седьмой этаж.

– Не стоит, – покачала головой Гермиона. – Если тебя увидят у портрета Полной Дамы, начнется третья мировая война прямо в коридоре.

– Пусть видят, – он упрямо сжал челюсти. – Я не собираюсь прятаться по углам, Грейнджер. Если мы это делаем, то делаем открыто.

Они дошли до поворота, за которым находился вход в гриффиндорскую башню. И там их ждало то, чего Гермиона опасалась больше всего.

Рон сидел прямо на полу, прислонившись к стене напротив портрета. Его парадная мантия была расстегнута, галстук висел на одном плече, а вид был совершенно потерянным и одновременно злым. Рядом стоял Гарри, положив руку другу на плечо. При виде приближающейся пары Рон вскочил на ноги так резко, что едва не потерял равновесие.

– Ты... – голос Рона сорвался на хрип. – Ты всё-таки притащила его сюда?

Гарри тяжело вздохнул, переводя взгляд с Гермионы на Драко. В его зеленых глазах не было ярости — только глубокая печаль и какая-то странная обреченность.

– Гермиона, зачем? – тихо спросил он.

– Потому что я имею право выбирать, Гарри, – она вышла вперед, загораживая Драко собой, хотя он был выше её на голову. – Я не хотела, чтобы это произошло именно так, на балу, при всех. Но Рон не оставил мне выбора. Его ультиматумы...

– Мои ультиматумы?! – заорал Рон, делая шаг к ним. – Я любил тебя! Я ждал тебя! А ты променяла меня на этого... на этого слизняка? На того, кто называл тебя грязнокровкой годами? Ты совсем лишилась ума из-за своих книжек?

– Рон, замолчи, – твердо сказал Гарри, пытаясь удержать друга за локоть.

– Нет, я не замолчу! – Рон вырвался. – Посмотри на него, Гермиона! Он же смеется над тобой. Как только ему надоест эта игра, он выбросит тебя, как старый пергамент. Малфои не меняются!

Драко, до этого хранивший молчание, сделал шаг вперед, выходя из тени Гермионы. Его лицо было бледным, но спокойным.

– Ты прав в одном, Уизли, – произнес он ледяным тоном. – Малфои не меняются быстро. Но мы умеем ценить то, что имеем. А ты... ты имел всё и принимал это как должное. Ты не видел её. Ты видел только свое отражение в её глазах, когда она исправляла твои ошибки.

– Ах ты... – Рон выхватил палочку, но не успел произнести ни слова.

– Экспеллиармус! – выкрикнула Гермиона.

Палочка Рона вылетела из его руки и послушно упала в ладонь Гермионы. Наступила мертвая тишина. Рон смотрел на свою пустую руку, затем на Гермиону, и в его взгляде появилось нечто, чего она никогда раньше не видела — искренняя, неприкрытая ненависть.

– Ты применила против меня заклинание, – прошептал он. – Ради него.

– Я применила его, чтобы ты не совершил глупость, о которой будешь жалеть, – её голос дрожал, но рука с палочкой была тверда. Она протянула ему его оружие рукояткой вперед. – Иди спать, Рон. Пожалуйста. Завтра всё будет видеться иначе.

Рон выхватил палочку, едва не оцарапав ей кожу.

– Для меня завтра уже ничего не будет, – бросил он. – Ты сделала свой выбор. И не надейся, что ты сможешь вернуться обратно, когда он тебя бросит. Гриффиндор для тебя закрыт.

Он развернулся и, не глядя на Гарри, буркнул пароль портрету. Полная Дама, наблюдавшая за сценой с явным интересом, сочувственно вздохнула и открыла проход. Рон скрылся внутри, не оборачиваясь.

Гарри остался стоять в коридоре. Он поправил очки и посмотрел на Гермиону.

– Он остынет, – сказал Поттер, хотя сам в это, кажется, не верил. – Но это будет не скоро.

– Гарри, я... – начала Гермиона, чувствуя, как слезы всё-таки подступают к глазам.

– Не надо, Герм, – Гарри подошел и коротко, крепко обнял её. – Я не судья. Я просто хочу, чтобы ты была счастлива. Даже если это счастье выглядит... вот так.

Он кивнул Драко — холодный, предупреждающий кивок, который говорил яснее слов: «Если ты её обидишь, я тебя уничтожу». Малфой ответил коротким наклоном головы, принимая вызов и условия игры.

Когда Гарри ушел, Гермиона почувствовала, как силы окончательно покидают её. Она прислонилась к стене, закрыв лицо руками.

– Жалеешь? – тихо спросил Драко.

– Нет, – она выдохнула через силу. – Просто... это больно. Разрывать связи, которые казались вечными.

– Вечного ничего не бывает, Грейнджер. Кроме, пожалуй, глупости Уизли.

Он подошел к ней и обнял, прижимая к себе. Это было непривычно — чувствовать защиту от того, кто раньше был источником угрозы. Но в его руках она ощущала себя на своем месте.

– Тебе нужно идти, – прошептал он ей в макушку. – Завтра будет тяжелый день. Весь Хогвартс будет смотреть на нас.

– Пусть смотрят, – повторила она его слова. – Я больше не боюсь их взглядов.

Они попрощались у самого входа. Драко дождался, пока она скроется за портретом, и только тогда развернулся, чтобы отправиться вниз, в подземелья.

В гостиной Гриффиндора было пусто, только угли в камине еще слабо мерцали красным. Гермиона поднялась в свою спальню, стараясь не разбудить девочек. Она сняла платье, которое еще несколько часов назад казалось ей символом надежды, а теперь стало свидетелем краха её старой жизни.

Ложась в постель, она долго смотрела в потолок. Она знала, что завтра её ждет шквал осуждения. Она знала, что потеряла лучшего друга и, возможно, часть своей семьи в лице Уизли. Но при этом, засыпая, она впервые за многие месяцы не чувствовала той удушающей пустоты в груди.

Где-то в подземельях Драко Малфой тоже не спал, глядя на зеленые воды озера за стеклом своей спальни. Он знал, что поставил на карту всё: остатки репутации, отношения с факультетом, спокойствие матери. Но вспоминая вкус губ Грейнджер и сталь в её голосе, когда она защищала его перед Поттером, он понимал — эта ставка стоила того.

Мир Хогвартса изменился этой ночью. Старые союзы распались, а на их руинах начало расти что-то странное, неправильное и до боли прекрасное. И ни один из них не знал, к чему это приведет, но оба были готовы идти до конца.

Утром, когда первые лучи солнца коснулись башен замка, Гермиона Грейнджер проснулась с четким осознанием: она больше не «золотая девочка». Она была просто женщиной, которая выбрала себя. И этот выбор был самым сложным и самым правильным заклинанием в её жизни.