← Назад к обзору

Грипп

Тихая гавань

***

Пьер Ришар в очередной раз угодил впросак, и его герой, незадачливый скрипач Франсуа Перрен, смешно споткнулся на ровном месте, вызвав новую волну смеха в гостиной. Финальные титры «Высокого блондина в черном ботинке» поползли по экрану под легкую, запоминающуюся мелодию. Соня, укутанная в пушистый плед до самого подбородка, улыбалась, и на ее бледных щеках играл легкий румянец – не то от жара, не то от искреннего веселья. Впервые за последние дни она чувствовала не липкую слабость болезни, а приятную усталость после хорошего вечера.

– Обожаю этот фильм, – выдохнула Вика, потягиваясь на ковре рядом с диваном. – Зима мой вечно ворчит, говорит, комедии – это несерьезно. Ему подавай что-нибудь про войну или про месть.

– А мой Никита, наоборот, любит, – мягко улыбнулась Алина, вставая, чтобы выключить видеомагнитофон. Гудение аппарата стихло, и комната погрузилась в уютную тишину, нарушаемую лишь тиканьем настенных часов. – Говорит, что в жизни и так слишком много серьезного.

Она собрала со стола пустые кружки из-под чая и тарелку с остатками яблочного пирога. Соня проводила ее благодарным взглядом. Квартира Алины казалась ей другим миром. Здесь все было пропитано спокойствием и светом: кремовые обои, книжные полки до самого потолка, фотографии в изящных рамках, запах ванили и дорогих духов. Это была тихая гавань, надежно укрытая от штормов, что бушевали снаружи, в их привычном мире улиц, сборов и понятий.

– Алин, спасибо тебе большое, – тихо сказала Соня, когда та вернулась из кухни. – Если бы не ты, я бы, наверное, с ума сошла в своей комнате.

– Ну что ты, глупости, – отмахнулась Алина, присаживаясь на край дивана и поправляя на Соне плед. – Мне в радость. Да и Никита бы мне голову оторвал, если бы я тебя бросила. Они все за тебя так переживают, ты не представляешь.

– Особенно мой, – хмыкнула Вика, подперев щеку рукой. – Когда Зима за мной заехал, у него было такое лицо, будто он не со сбора, а с похорон. Спрашиваю: «Что случилось?». А он: «Турбо опять с катушек слетает. Всю дорогу до дома Адидаса и обратно только про Сонькин кашель и говорил».

Соня смущенно опустила глаза. Любовь Валеры была для нее одновременно и величайшим счастьем, и тяжелым бременем. Она была всепоглощающей, требовательной, иногда пугающей в своей силе. Он смотрел на нее так, словно она была сделана из тончайшего фарфора и могла разбиться от любого неосторожного движения.

– Он просто… такой, – пробормотала она. – Боится за меня очень.

– Он тебя не просто любит, он тобой дышит, – серьезно сказала Алина. Ее взгляд был мудрым, не по годам взрослым. – Это редкость. Такое беречь надо. Даже если иногда от этой заботы хочется на стенку лезть.

Она говорила, а сама, казалось, думала о своем. О Никите. Их отношения были другими – более ровными, спокойными. Никита был одним из лидеров, авторитетом, но рядом с Алиной он становился другим – мягче, проще. Она умела гасить его внутреннее пламя, в то время как Соня, наоборот, была той искрой, от которой пламя Валеры разгоралось до небес.

– Ладно, девочки, – спохватилась Алина, взглянув на часы. – Почти одиннадцать. Больной режим нарушать нельзя. Соня, тебе спать пора. Я вам на диване постелила, он раскладывается в огромное лежбище.

Она ловко разложила диван, превратив его в широкую кровать, достала из шкафа свежее постельное белье, пахнущее морозом и лавандой, взбила подушки. Вика тут же запрыгнула на свое место, похлопав по простыне рядом с собой.

– Давай, больная, ко мне под бочок! Буду тебя ночью греть.

Соня, переодевшись в длинную футболку, которую ей одолжила Алина, послушно улеглась. Лекарства и теплый чай сделали свое дело – тело налилось приятной тяжестью, веки сами собой слипались. Она чувствовала себя маленькой девочкой, о которой все заботятся. Это было так непривычно и так хорошо.

– Спокойной ночи, – прошептала она, устраиваясь на мягкой подушке.

– Спи, – Алина коснулась ее лба прохладной ладонью. – Температура вроде спала. Это хорошо. Если что, сразу зовите. Я рядом, в своей комнате.

Она выключила верхний свет, оставив гореть только маленький ночник в углу, и, убедившись, что подруги устроились, бесшумно вышла, прикрыв за собой дверь в гостиную.

На кухне Алина включила воду и принялась мыть посуду. Теплая струя приятно омывала руки. За окном была глубокая ночь, в доме напротив горело всего несколько окон. Тишина давила, заставляя мысли звучать громче. Она думала о том, как хрупок их мир. Сегодня они смеются, смотрят комедию, пьют чай с пирогом, а завтра… Завтра могло случиться все что угодно. Каждый раз, когда Никита уходил на «сбор» или «разговор», ее сердце сжималось в тугой, холодный комок. Она знала, что он не мальчик для битья, он – один из первых, уважаемый и сильный. Но пуля или нож не разбирают, кто авторитет, а кто шестерка.

Она выросла в другой среде. Ее отец был инженером, мать – преподавателем в музыкальной школе. В их доме звучал Шопен, а не «Ласковый май», а споры велись о прочитанных книгах, а не о «понятиях» и «территориях». Когда она встретила Никиту, ее мир перевернулся. В нем была сила, уверенность и какая-то дикая, первобытная честность, которой она не видела в мальчиках из своего круга. Он был настоящим. И она полюбила его – всего, вместе с его опасной жизнью, с его друзьями, с его улицей.

Но иногда ей становилось страшно. Она смотрела на Соню – хрупкую, нежную, совсем еще девочку – и понимала, какой ценой дается любовь к «пацану». Это вечная тревога. Это бессонные ночи. Это готовность в любой момент сорваться и бежать в больницу, опознавать, хоронить… Алина отогнала от себя страшные мысли, яростно потерла губкой тарелку. Нет, с ее Никитой ничего не случится. Он умный, рассудительный. Он не полезет на рожон.

Она уже заканчивала, когда в замке входной двери тихонько повернулся ключ. Алина замерла, сердце подпрыгнуло. Это был Никита. Он всегда приходил так – тихо, чтобы не разбудить ее родителей, если они дома.

Дверь приоткрылась, и в коридоре возникла его фигура, а за ним – еще три. Вова Адидас, Зима и Турбо. Они стояли на пороге, молчаливые, как тени, и от них веяло ночной прохладой, табачным дымом и напряжением минувшего сбора.

– Тихо, – прошептал Никита, приложив палец к губам и кивнув в сторону гостиной. – Спят?

Алина кивнула и вышла к ним в коридор.

– Привет, – тоже шепотом сказала она. – Только что улеглись. Проходите на кухню, я вам чай сделаю.

Они разулись, стараясь не шуметь. Вова выглядел уставшим, но спокойным. Зима был как всегда невозмутим. А вот Валера Турбо был похож на натянутую струну. Его серые глаза лихорадочно блестели, он осматривал квартиру, словно пытаясь по воздуху определить, как тут себя чувствовала Соня.

– Как она? – тут же выпалил он, едва они вошли на кухню. Голос его был хриплым и низким. – Температура была? Кашляла?

– Валер, успокойся, – мягко остановила его Алина. – Все хорошо. Мы посмотрели кино, посмеялись. Температура к вечеру спала почти до нормальной. Она выпила лекарство и уснула.

Облегчение на лице Турбо было почти физически ощутимым. Он ссутулился, словно с его плеч сняли неподъемный груз, и провел рукой по коротко стриженным волосам.

– Можно… я посмотрю? – спросил он, с надеждой глядя на Алину. – Просто гляну одним глазком. Я тихо, честное слово.

Никита положил руку ему на плечо.

– Турбо, не надо их будить. Алина говорит, все в порядке.

– Я не разбужу, – упрямо повторил Валера. В его голосе звучала почти детская мольба. – Я просто постою рядом. Пять минут.

Вова Адидас, до этого молча наблюдавший за сценой, вздохнул.

– Алин, пусть глянет. Иначе он тут до утра с ума сойдет. И нам спать не даст.

Алина колебалась секунду, потом кивнула.

– Хорошо. Только очень-очень тихо. Дверь не закрыта.

Турбо кивнул с такой благодарностью, будто она разрешила ему по меньшей мере полететь в космос. Он на цыпочках, которые выглядели комично для его мощной фигуры, вышел из кухни и направился к гостиной. Остальные остались на кухне.

– Спасибо, Алин, – сказал Вова, принимая из ее рук кружку с горячим чаем. – Выручила сегодня, как никто. Я не знал, что делать. Оставить ее одну – сердце не на месте. И сбор пропустить нельзя было.

– Да перестань, Вов. Она мне как сестра, – ответила Алина. – Никита, будешь есть? Пирог остался.

Никита подошел к ней сзади, обнял за талию и уткнулся носом в ее волосы.

– Буду, – прошептал он ей на ухо. – Все, что ты дашь, буду. Устал, как собака.

Зима молча пил чай, прислонившись к стене. Его взгляд был устремлен в сторону гостиной, где спала Вика. Он не рвался туда, как Турбо, его спокойствие было его способом любви. Он просто знал, что она здесь, в тепле и безопасности, и этого было достаточно.

Турбо приоткрыл дверь в гостиную. Комнату заливал мягкий свет ночника. На огромном диване, под одним одеялом, спали две девушки. Вика лежала на спине, раскинув руки, а Соня свернулась калачиком, подложив ладошку под щеку. Ее дыхание было ровным и спокойным. Темные волосы разметались по подушке, ресницы отбрасывали длинные тени на бледные щеки. Она казалась такой беззащитной, такой маленькой.

Валера замер на пороге, боясь нарушить эту умиротворяющую картину даже своим дыханием. Вся его агрессия, вся его уличная жесткость испарились без следа. Сейчас перед ней стоял не Турбо, гроза района, а просто Валерка, девятнадцатилетний парень, до смерти напуганный болезнью любимой девушки.

Он неслышно подошел ближе. Краешек одеяла сполз с ее плеча. Валера наклонился и с предельной, почти немыслимой для его больших грубых рук осторожностью поправил одеяло, укрывая ее до самого подбородка. Его пальцы на долю секунды замерли в нескольких миллиметрах от ее щеки, он хотел коснуться, проверить, не горячая ли, но не посмел. Боялся разбудить. Боялся спугнуть это хрупкое исцеляющее спокойствие.

Он просто стоял и смотрел, как она дышит. Вдох. Выдох. Ровно. Спокойно. И его собственное сердце, колотившееся в груди весь вечер, начало замедлять свой бешеный ритм, подстраиваясь под ее. «Главное, чтобы ты дышала», – снова пронеслось в его голове. И сейчас она дышала. И это было главное.

Он простоял так несколько минут, которые показались ему вечностью, а потом так же неслышно вышел и прикрыл за собой дверь.

Когда он вернулся на кухню, на его лице было новое выражение – умиротворенное, почти светлое.

– Спит, – тихо доложил он, словно часовой с поста.

– Ну вот видишь, – сказал Вова. – А ты паниковал. Поехали домой, Ромео. Дай девчонкам выспаться.

– Может, я здесь на коврике в коридоре останусь? – с последней надеждой спросил Турбо.

– Так, отставить, – строго, но все так же шепотом, скомандовал Адидас. – Ты не у себя дома. И не в казарме. Алина, извини его, он сегодня не в себе.

– Все в порядке, – улыбнулась Алина. – Валер, с ней все будет хорошо. Я присмотрю. Утром позвонишь.

Турбо тяжело вздохнул и кивнул.

– Ладно. Зима, ты с нами?

Зима допил чай, поставил кружку в раковину.

– Поехали. Вику не буду будить, пусть спит. Завтра заберу.

Они так же тихо оделись в коридоре.

– Никит, ты остаешься? – спросил Вова.

Никита, все еще обнимавший Алину, кивнул.

– Я дома.

Для него это место уже было домом.

Вова и Зима вышли первыми. Турбо задержался на пороге.

– Алин, – снова обратился он к ней. – Если вдруг что… температура, кашель, что угодно. Ты звони сразу. В любое время. Я прилечу через пять минут.

– Я поняла, Валера. Не переживай. Иди.

Он кивнул, бросил последний взгляд в сторону гостиной и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

В квартире снова стало тихо. Никита повернул Алину к себе и заглянул в глаза.

– Спасибо тебе, – сказал он. – Ты у меня самая лучшая.

– Они хорошие ребята, – тихо ответила Алина, прижимаясь к его груди. – Просто… запутавшиеся. И очень любят. По-своему, но по-настоящему.

– По-другому мы не умеем, – усмехнулся он.

Он поцеловал ее – нежно, устало, благодарно. В этом поцелуе была вся сложность и вся простота их мира.

А в соседней комнате, в тихой гавани, укрытая от всех бурь и тревог, спала Соня Суворова. Она не знала, что несколько минут назад у ее постели стоял, затаив дыхание, самый грозный и самый нежный парень на свете. Она не знала, какие разговоры велись на кухне и какие решения принимались на ночных сборах. Она просто спала, и во сне к ней возвращались силы. За окном начинал едва-едва светлеть апрельский рассвет, обещая новый день. И в этом новом дне ее уже ждали куриный бульон, забота друзей и отчаянная, безграничная любовь, способная, казалось, защитить от всех болезней мира.