Гульки
Рассвет над спящим городом и горечь первой потери
– Вик, ты спишь? – Голос Сони в трубке прозвучал неестественно глухо, лишенный привычного дребезжания и искр.
Вика вздрогнула, выронив карандаш, которым чертила на полях старой тетради по геометрии что-то отдаленно напоминающее протектор шины. Часы на стене показывали половину пятого утра. За окном небо только начало окрашиваться в тревожный, грязно-розовый цвет, предвещая ветреный четверг.
– Теперь нет. Что случилось? Опять Никита-пес стащил твои кроссовки? – Вика попыталась пошутить, но внутри всё сжалось. СДВГ обычно подбрасывало ей тысячи сценариев в секунду, и сейчас девятьсот из них были катастрофическими.
– Нет... Никита-человек. Он... он разбился, Вик.
Мир вокруг Вики на мгновение замер. Звук проезжающей во дворе машины показался оглушительным взрывом. Она медленно села на кровати, чувствуя, как тридцать семь килограммов её тела вдруг стали весить целую тонну, придавливая к матрасу.
– Как? Где он? Соня, не молчи!
– На старом мосту... – Соня всхлипнула, и этот звук, надтреснутый и жалкий, ударил Вику под дых. – Он решил проверить максималку после дождя. Асфальт был скользкий, а он... он же всегда думал, что бессмертный. Артём сейчас там, в больнице. Я не могу туда поехать, меня родители заперли, когда я пыталась выскочить в пижаме. Вик, пожалуйста, узнай что-нибудь.
Вика бросила трубку, даже не попрощавшись. Дрожащими руками она натянула первые попавшиеся джинсы и ту самую куртку Артёма, которую он так и не забрал после той грозы на нефтебазе. Куртка всё еще пахла им — смесью дорогого парфюма, табака и свободы. Сейчас этот запах казался насмешкой.
Она вылетела из подъезда, когда город только начинал лениво потягиваться. Холодный утренний воздух обжёг легкие, но Вика не замечала холода. Она бежала к больнице, сокращая путь через дворы, перепрыгивая через низкие заборы с ловкостью испуганного зверька. Её сердце колотилось где-то в горле, отсчитывая секунды чужой жизни.
У входа в приемный покой было пусто и стерильно-бело. На пластиковом стуле, сгорбившись и закрыв лицо руками, сидел Артём. Его широкие плечи, которые всегда казались Вике незыблемой скалой, сейчас мелко дрожали. Рядом на полу валялся его шлем, поцарапанный и грязный.
Вика подошла тихо, почти невесомо. Она не знала, что говорить. В её арсенале всегда была ярость, сарказм или дерзость, но сейчас она чувствовала себя абсолютно пустой.
– Артём... – Она коснулась его плеча.
Он вздрогнул и поднял голову. В его карих глазах, обычно теплых и уверенных, сейчас застыла такая беспросветная тьма, что Вике стало страшно. Его лицо было бледным, под глазами залегли глубокие тени.
– Вика? – Его голос был хриплым, надтреснутым. – Ты как здесь?
– Соня позвонила. Что с ним?
Артём тяжело выдохнул и снова опустил голову, глядя на свои сбитые костяшки пальцев.
– Операция идет уже три часа. Множественные переломы, черепно-мозговая... Врачи ничего не говорят. Просто «ждите».
– Он выкарабкается, – Вика села рядом, чувствуя себя совсем крошечной на фоне этой огромной белой беды. – Никита же... он же как сорняк, его ничем не проймешь. Он еще будет хвастаться шрамами перед Соней через месяц.
Артём горько усмехнулся, но в этой усмешке не было радости.
– Это я виноват. Я видел, что он заведен. Видел, что он хочет что-то доказать после того позора на нефтебазе. Я должен был отобрать у него ключи. Силой, если надо было.
– Ты не можешь отвечать за всех, великан, – Вика взяла его за руку. Его ладонь была ледяной. – Он взрослый парень. Он сам выбрал скорость.
– Скорость не прощает ошибок, Вик. – Артём повернулся к ней, и в его взгляде промелькнуло что-то пугающее. – Я смотрю на этот шлем и думаю... а если бы на его месте была ты? Если бы я не уследил, когда ты ехала по картодрому?
– Но я же здесь, – она прижалась к его плечу, пытаясь отдать ему хоть немного своего тепла. – И он будет здесь. Просто... просто сейчас нужно подождать.
Они сидели в тишине долго. Мимо проходили медсестры в шуршащих халатах, где-то вдалеке хлопали двери, а за окном окончательно рассвело. Город проснулся, не подозревая, что для четверых подростков мир только что треснул пополам.
Через час из операционной вышел врач. Он выглядел смертельно уставшим, потирая переносицу. Артём вскочил так резко, что стул с грохотом отлетел к стене.
– Доктор?
– Жить будет, – коротко бросил врач, и Вика почувствовала, как из легких разом вышел весь воздух. – Но про мотоциклы забудьте. По крайней мере, на ближайшие пару лет. И про профессиональный спорт тоже. Ему очень повезло, что шлем был качественный.
Артём бессильно опустился обратно на стул. Он закрыл глаза, и Вика увидела, как по его щеке скатилась одинокая слеза. Он быстро смахнул её, но она успела заметить. Её «железный» Артём, её защитник, впервые за всё время показал свою уязвимость.
– Нужно позвонить Соне, – прошептала Вика.
– Позвони. Скажи, что он в реанимации, пускать не будут, но угрозы жизни нет.
Вика вышла в коридор. Разговор с Соней был тяжелым. Подруга рыдала, то ли от облегчения, то ли от ужаса перед будущим. СДВГ Сони теперь превратилось в бесконечный поток вопросов, на которые у Вики не было ответов.
Когда она вернулась, Артём стоял у окна, глядя на парковку больницы.
– Поехали отсюда, Вик, – сказал он, не оборачиваясь. – Здесь мы больше ничего не сделаем.
Они вышли на улицу. Весеннее солнце светило слишком ярко, почти издевательски. Артём подошел к своему байку, но не стал садиться. Он просто стоял и смотрел на него, как на врага.
– Я продаю его, – вдруг произнес он.
Вика замерла, не донеся руку до шлема.
– Что? Артём, ты серьезно? Это же твоя жизнь! Ты же мечтал о мастерской, о поездках...
– Моя жизнь — это не груда железа, – он резко повернулся к ней. – Сегодня я понял, что один неверный поворот руля — и всё. Космос, лимоны, мастерская — всё превращается в кровавое месиво на асфальте. Я не хочу больше рисковать. Ни собой, ни тобой.
– Но это нечестно! – Вика почувствовала, как внутри закипает привычная ярость. – Ты не можешь просто всё бросить, потому что Никита совершил глупость! Мы же... мы же стая! Мы же искра и бензин!
– Бензин слишком легко вспыхивает, Вик. А искры гаснут.
Он сел в машину — ту самую «девятку», которую пригнал вчера. Байк остался стоять у больницы, пристегнутый цепью к столбу. Вика села рядом, чувствуя, как между ними вырастает стена из льда и страха.
Весь путь до школы они молчали. Артём высадил её у ворот, но сам не вышел.
– Иди на уроки. Я поеду к Соне, отвезу её к Никите, может, удастся договориться с врачами, чтобы она хоть через стекло посмотрела.
– Артём... – Вика замялась, держась за ручку двери. – Не делай глупостей. Мотоцикл ни в чем не виноват.
– Мотоцикл — нет. А человек — да.
Он уехал, оставив её одну среди шумной школьной толпы. Вика чувствовала себя обманутой. Её мир, который только-только начал обретать краски и смысл, снова начал сереть.
В школе было невыносимо. Слухи о Никите разлетелись мгновенно. Десятиклассницы, которые еще вчера завидовали Вике, теперь шептались за спиной, бросая на неё жалостливые взгляды. «Бедная девочка, её крутая компания развалилась», «Слышали, Никита инвалидом останется?», «Артём теперь точно её бросит, ему не до малявок будет».
Вика сидела на уроках, сжимая в руке кулон-лимон. Она чувствовала себя так, будто у неё отобрали крылья, которые она только-только научилась расправлять.
После школы она не пошла домой. Ноги сами принесли её к гаражу Артёма. Она знала, где лежит запасной ключ — Артём сам показал ей его под старым почтовым ящиком.
В гараже пахло маслом, пылью и тем самым покоем, которого ей сейчас так не хватало. В углу стоял разобранный мотор Никиты — тот самый, который они собирались чинить в субботу. Вика подошла к верстаку, провела пальцами по разложенным инструментам.
– Ты что здесь делаешь? – Голос Артёма заставил её подпрыгнуть.
Он стоял в дверях, его силуэт перекрывал свет. Он выглядел еще хуже, чем утром.
– Я... я просто пришла. Артём, ты не можешь продать байк. Это же предательство.
– Предательство кого? – Он вошел внутрь, швырнув ключи от машины на стол. – Железяки? Или твоих детских фантазий о крутом гонщике?
Вика вспыхнула.
– Это не фантазии! Это то, кем мы являемся! Ты сам говорил, что я — драйв. А сейчас ты пытаешься этот драйв задушить. Ты боишься!
– Да, я боюсь! – закричал он, и его голос эхом отразился от стен гаража. – Я боюсь увидеть тебя на каталке! Боюсь звонить твоей матери и говорить, что её дочь больше не будет рисовать свои станции, потому что она решила «погонять»! Ты хоть понимаешь, сколько в тебе веса? Тебя сдует любым порывом ветра от фуры!
– Во мне тридцать семь килограммов! – крикнула она в ответ, подходя к нему вплотную. – И каждый из этих килограммов хочет жить на полной скорости, а не гнить в страхе! Ты не мой отец, Артём! И ты не имеешь права решать за меня!
Они стояли друг против друга, тяжело дыша. В воздухе искрило от напряжения. Артём смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах гнев медленно сменялся отчаянием.
– Я просто не хочу тебя потерять, – тихо сказал он, опуская плечи. – Никита... он был моим лучшим другом с первого класса. Мы вместе учились ездить на велосипедах, вместе получили права. А теперь я видел его лицо там, на асфальте. Оно было неузнаваемым, Вик.
Вика почувствовала, как её ярость тает, сменяясь глубоким сочувствием. Она подошла и обняла его за талию, прижимаясь щекой к груди.
– Мы его не потеряли. Он жив. И он поправится. Но если ты сейчас сдашься, ты потеряешь себя. А я потеряю того Артёма, в которого... – Она замялась, не решаясь произнести это слово.
– В которого что? – Он осторожно коснулся её волос.
– В которого я верю.
Артём вздохнул и крепко прижал её к себе.
– Ты невозможная. Тридцать семь килограммов чистого упрямства.
– И ярости, – напомнила она, улыбнувшись сквозь слезы.
– И ярости. Ладно. Я не продам байк. По крайней мере, пока. Но обещай мне, Вик... никаких заездов без меня. Никогда.
– Обещаю, – она подняла голову. – А ты обещай, что мы поедем на озера. Как только Никиту переведут в обычную палату. Мы возьмем Сону, возьмем собаку... Мы просто будем там. Без скорости. Просто рядом.
– Договорились.
Они провели в гараже еще несколько часов. Артём начал медленно собирать инструменты, а Вика помогала ему, подавая ключи. Это было их молчаливое перемирие с миром и со своим страхом.
Вечером, когда Артём провожал её до дома, небо над городом стало чистым и звездным. Воздух был свежим, пахло распускающейся сиренью и весной, которая, несмотря ни на что, продолжалась.
У подъезда Вика остановилась.
– Как думаешь, Соня справится? – спросила она.
– Она сильнее, чем кажется. СДВГ иногда помогает переключаться. Она сейчас вся в заботах о нем — ищет врачей, диеты, какие-то подушки специальные. Это её спасает.
– Мы все справимся, – уверенно сказала Вика.
Артём наклонился и поцеловал её в макушку.
– Иди спать, босс. Завтра будет новый день.
Вика зашла в квартиру. Родители уже спали, в доме царила тишина. Она прошла в свою комнату, подошла к окну и посмотрела на звезды. Она знала, что впереди будет много трудностей. Реабилитация Никиты, страхи Артёма, её собственные порывы сорваться с места.
Но сейчас, касаясь пальцами кулона-лимона, она чувствовала странное спокойствие. Горький сахар этой весны стал её привычным вкусом. Она поняла, что настоящая сила — это не только умение нестись на скорости, но и умение остановиться, когда это нужно тем, кого ты любишь.
Телефон пискнул. Сообщение от Сони: «Он пришел в себя. Первое, что спросил: „Где мой байк?“. Врачи в шоке, а я плачу от счастья. Мы прорвемся, Вик. Мы обязательно прорвемся».
Вика улыбнулась, вытирая слезы. Она легла в кровать, и впервые за долгое время её мысли не неслись вскачь. Она представляла себе лето — тихое озеро, запах костра и Артёма, который сидит рядом, не пытаясь никуда бежать.
Этой ночью ей снились не гонки. Ей снился большой, залитый солнцем луг, по которому бежал огромный кане-корсо, а они вчетвером шли следом, смеясь и никуда не торопясь. И лимоны в её сне были не кислыми, а удивительно сладкими, как сама жизнь, которую им подарили во второй раз.
Тридцать семь килограмм ярости? Нет. Теперь в ней было тридцать семь килограмм надежды. И этого было более чем достаточно, чтобы встретить завтрашний день.