Игла
Кровь и Вода
Шторм, обрушившийся на Штормовой Предел, был достоин своего названия. Ветер выл, как раненый зверь, бросаясь на древние стены, которые веками выдерживали ярость Губительного залива. Холодный дождь хлестал по серым камням, превращая дворы в грязные озера. Внутри замка, в покоях лорда, горели сотни свечей, но их свет казался тусклым и бессильным против мрака, сгустившегося за окнами и в душе самого Джендри Баратеона.
Он мерил шагами свою оружейную, где вместо гобеленов висели доспехи и оружие. Здесь он чувствовал себя хоть немного собой. Запах оружейной смазки и полированной стали был ему роднее, чем аромат лаванды и воска, которым были пропитаны жилые покои. Из-за тяжелой дубовой двери доносились приглушенные звуки: суетливые шаги служанок, тихие распоряжения мейстера Кольмана и, время от времени, глухой, сдавленный стон.
Леди Кассандра рожала.
Каждый этот стон отзывался в груди Джендри тупым ударом. Это была не та боль, которую он знал, — не жар от ожога, не ноющая рана от меча. Это было нечто иное, чуждое. Чувство вины и абсолютного бессилия. Он был лордом этих земель, его слово было законом для тысяч людей, но сейчас он был так же беспомощен, как последний конюшонок. Его руки, способные выковать меч из куска руды, не могли облегчить страдания жены.
Он остановился у окна, вглядываясь в бушующую тьму. Море и небо слились в единую черную массу, прорезаемую лишь вспышками молний. «Нам ярость», — гласил девиз его нового дома. Сейчас вся ярость мира, казалось, собралась здесь.
Дверь скрипнула. Вошел мейстер Кольман. Старик выглядел измученным, его седые волосы прилипли ко лбу, а под глазами залегли глубокие тени.
– Милорд, – начал он, тяжело дыша.
– Как она? – Джендри обернулся так резко, что цепь лорда на его плечах звякнула.
– Роды идут тяжело. Леди Кассандра… она хрупкого сложения. А шторм, кажется, высасывает из нее все силы.
– Сделайте что-нибудь! Вы же мейстер! Дайте ей макового молока, что угодно!
– Мы уже дали ей все, что смеем, милорд, – вздохнул Кольман. – Слишком много дурмана может навредить ребенку. И ей. Нужно терпение.
– Терпение? – Джендри сжал кулаки. – Она кричит там, за дверью, а я должен проявлять терпение?
Он хотел сказать больше. Хотел крикнуть, что все это неправильно. Что он не должен был быть здесь, в этом замке, с этой женщиной. Что его место было в кузнице или на дороге, рядом с другой…
Он осекся, поймав сочувствующий взгляд мейстера. Старик видел его насквозь. Все они видели. Видели кузнеца, наряженного в шелка и бархат.
– Простите, мейстер, – пробормотал Джендри, проводя рукой по лицу. – Я просто… я не знаю, что делать.
– Ни один отец не знает, милорд, – мягко ответил Кольман. – Молитесь Семерым. Особенно Матери.
– Я никогда не был силен в молитвах, – криво усмехнулся Джендри.
Он думал о богах, которым молилась Арья. О многоликом боге смерти. Может, стоило обратиться к нему? Попросить его не приходить сегодня в Штормовой Предел. Но он знал, что у этого бога своя цена. И Арья платила ее сполна.
Где она сейчас? Пересекла ли уже Ядовитое море? Сражается ли с работорговцами в Заливе Драконов? Или нашла свою тихую гавань за закатом, как и мечтала? Он представил ее лицо — острое, решительное, с серыми глазами, в которых плясали искры дикого огня. Она бы не стонала так. Она бы стиснула зубы и встретила боль, как встречает врага — с яростью и сталью.
Снова раздался крик, на этот раз долгий и пронзительный. Джендри вздрогнул и снова повернулся к окну, словно мог увидеть в бушующем море ответ.
***
За тысячи лиг оттуда, в Браавосе, не было шторма. Воды каналов стояли тихие и черные, как полированное стекло, отражая мириады огней города. В маленьком доме, спрятанном в лабиринте узких улочек недалеко от Храма Многоликого, тоже горел свет. Но здесь он был не тревожным, а ровным и спокойным.
Арья лежала на низкой кровати, покрытой чистыми льняными простынями. Воздух был наполнен запахом трав — ромашки и мяты, которые заваривала старая Лира, местная повитуха. Арья нашла ее через старые связи, оставшиеся со времен ее службы в Черно-Белом Доме. Лира была слепа на один глаз, но ее руки были чуткими и сильными, а молчание — драгоценным. Она не задавала вопросов о том, кто отец ребенка и почему девушка с осанкой воительницы и глазами волчицы рожает в одиночестве на чужбине. Она просто делала свою работу.
Боль накатывала волнами, похожими на прилив. Она была глубокой, первобытной, выкручивающей все нутро. Но Арья не кричала. Она дышала. Ровно, глубоко, как учил ее Сирио Форель перед каждым уроком танцев. Она встречала каждую схватку, как выпад противника — не сопротивляясь, а пропуская ее сквозь себя, находя в самом центре боли точку покоя.
Рядом с кроватью, на простом деревянном стуле, лежала Игла. Ее тонкий клинок тускло поблескивал в свете масляной лампы. Присутствие меча успокаивало. Это была часть ее. Это был голос Джона, напоминавший, что она — Старк из Винтерфелла.
– Дыши, дитя, дыши, – прошептала Лира, вытирая пот с ее лба прохладной влажной тканью. – Скоро все закончится. Волк покажет свои зубки.
Арья слабо улыбнулась. Волк. Да. Не олень. Не рыба. Волк. Ребенок севера, зачатый в огне южной кузницы.
Она закрыла глаза, и перед ней встало лицо Джендри. Не лорда в тяжелых одеждах, а кузнеца. Потного, грязного, с сажей на щеках и синими, как летнее небо, глазами, в которых отражалось пламя горна. Она вспомнила тяжесть его рук на своей талии, его сбивчивое дыхание, его упрямый, немного мальчишеский рот. «Ты будешь моей леди».
Глупый бык. Он так и не понял. Она не могла быть его леди. Но на одну ночь, всего на одну ночь перед лицом неминуемой смерти, она была его. И он был ее. Без титулов, без замков, без будущего. Только двое потерянных детей, нашедших тепло друг в друге.
Новая волна боли вырвала ее из воспоминаний. Она была острее, сильнее предыдущих. Арья вцепилась пальцами в простыни, ее тело выгнулось дугой. Она закусила губу, чтобы не закричать, чувствуя на языке привкус крови.
Что мы говорим богу смерти?
– Не сегодня, – прохрипела она сквозь стиснутые зубы.
Она боролась. Не за себя — за маленькую жизнь внутри нее. За этого упрямого, пинающегося волчонка, который был всем, что у нее осталось от той ночи. Он был ее тайной. Ее сокровищем. Ее местью этому жестокому миру, который отнял у нее все. Она не даст ему отнять и это.
***
– Милорд! Милорд, скорее!
Джендри очнулся от тяжелой дремы, в которую провалился, сидя в кресле. В дверях стояла одна из служанок, ее лицо было белым как полотно.
– Что случилось? – он вскочил на ноги.
– Мейстер Кольман зовет вас. Леди Кассандра… она…
Не дослушав, Джендри бросился к спальне. Запах в комнате изменился. К аромату трав примешался густой, медный запах крови. Повитухи метались по комнате, их лица были испуганными. Кассандра лежала на кровати, мокрая от пота, ее светлые волосы прилипли к вискам. Она была смертельно бледна, ее дыхание было слабым и прерывистым.
А на отдельном столике, укутанные в меха, лежали два крошечных свертка.
– Что… – прошептал Джендри, не в силах оторвать от них взгляда.
– Близнецы, милорд, – сказал мейстер Кольман, подходя к нему. Голос старика дрожал от усталости и горя. – Две девочки. Крепкие и здоровые. Но леди Кассандра… она потеряла слишком много крови. Мы не смогли остановить…
Он не закончил. Ему и не нужно было. Джендри все понял. Он подошел к кровати. Кассандра открыла глаза. Ее взгляд был мутным, расфокусированным. Она попыталась улыбнуться.
– Девочки… – прошептала она. – Я видела их… Они прекрасны…
Ее рука слабо дернулась, пытаясь найти его. Джендри взял ее холодные пальцы в свою большую ладонь.
– Ты тоже прекрасна, Кассандра, – сказал он, и это была правда. В этот момент она была прекрасна в своей хрупкой, угасающей силе. Она сделала то, что должна была. Она дала Штормовому Пределу наследников.
– Назови их… – ее голос становился все тише. – Будь им хорошим отцом, Джендри…
– Я буду, – пообещал он, чувствуя, как комок подступает к горлу. Он не любил ее. Но он уважал ее. И сейчас его сердце разрывалось от жалости и несправедливости. Она была так молода. Она заслуживала увидеть, как растут ее дочери.
Кассандра Эстермонт, леди Штормового Предела, закрыла глаза и больше их не открыла.
Джендри еще долго стоял, держа ее остывающую руку. Шум в комнате стих. Служанки тихо плакали в углу. Мейстер Кольман положил руку ему на плечо.
– Милорд. Вам нужно увидеть своих дочерей.
Он как во сне подошел к столику. Две крошечные девочки спали, прижавшись друг к другу. У обеих были пучки светлых, почти белых волос, как у матери. Их лица были сморщенными и красными. Он протянул палец и коснулся щеки одной из них. Кожа была нежной, как лепесток розы.
Они были его. Его дочери. Наследницы Баратеонов.
И он был один.
Он вышел из комнаты, оставив позади запах смерти и тихий плач новорожденных. Он снова подошел к окну в оружейной. Шторм на улице начал стихать. Ветер уже не выл, а тоскливо завывал, и дождь превратился в унылую изморось.
Две дочери. И никакой жены. Он был свободен? Нет. Он был связан еще крепче, чем прежде. Теперь он был не просто лордом, он был отцом-одиночкой, ответственным за две жизни, за будущее своего дома.
Он посмотрел на восток, туда, где за морем вставало солнце. Где-то там была Арья. Что бы она сказала, если бы узнала? Пожалела бы его? Или презрительно фыркнула бы, назвав его пленником в собственном замке?
Он не знал. И от этого незнания на душе было еще горше.
***
В Браавосе первые лучи солнца коснулись крыш, окрашивая воду в каналах в нежно-розовый цвет. В маленьком доме на тихой улочке царила тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием.
Арья победила.
Она лежала, обессиленная, но живая. Рядом с ней, в колыбели, которую Лира сплела из ивовых прутьев, спал ее сын.
Он родился за час до рассвета. Маленький, крикливый, с пучком темных волос, упрямо торчащих во все стороны, и глазами, которые, когда он их на мгновение открыл, оказались не серыми, как у нее, а поразительно синими. Синими, как у Джендри.
Когда Лира положила его ей на грудь, мокрого и теплого, Арья впервые за много лет заплакала. Это были не слезы горя или ярости. Это были слезы чего-то нового, огромного и всепоглощающего. Она, которая считала себя одинокой волчицей, вдруг стала стаей.
Она провела пальцем по его крошечной руке, потрогала сморщенные пальчики, которые инстинктивно сжались вокруг ее собственного. В нем была ее кровь. Кровь Старков, кровь Севера. И в нем была кровь Джендри. Кровь Баратеона, кровь Шторма. В этом маленьком существе сошлись лед и пламя, зима и лето, волк и олень.
– Он сильный, – сказала Лира, убирая окровавленные простыни. – Будет воином. Или королем.
Арья покачала головой.
– Он не будет ни тем, ни другим. Он будет свободным.
Она знала, что не может дать ему имя Старков или Баратеонов. Это было бы клеймом, мишенью. Ему нужно было имя, которое не принадлежало ни Вестеросу, ни его проклятым играм. Имя, которое принадлежало только ему.
Она вспомнила своего дядю Бенджена. Того, кто выбрал Ночной Дозор вместо титулов, кто ушел за Стену и растворился в легендах. Он тоже был своего рода изгнанником.
– Бен, – прошептала она, целуя сына в макушку. – Тебя будут звать Бен.
Просто Бен. Не Бенджен Старк. Не Роберт Баратеон. Просто Бен. Сын никого. Сын Арьи.
Она прижала его к себе, вдыхая его молочный запах. Она посмотрела на Иглу, лежащую на стуле. Мир за стенами этого дома был опасен. Люди будут искать ее. Люди будут искать сына бастарда лорда Штормовых Земель, если узнают о нем. Но она его защитит. Она научит его всему, что знала сама. Он научится быть быстрым, как олень, и тихим, как тень. Он будет владеть мечом, как танцор, и говорить на многих языках. Он никогда не склонит колено.
Она была больше не Арья Старк, мстительница. Она была не Никто, слуга Многоликого. Она была матерью. И это оказалось самой страшной и самой прекрасной ролью из всех, что ей доводилось играть.
***
В Штормовом Пределе Джендри вошел в детскую. Комнату, которую Кассандра с такой любовью обставляла последние месяцы. Две колыбели, украшенные резьбой с оленями и цветами. Служанка-кормилица баюкала одну из девочек.
– Они проснулись, милорд, – тихо сказала женщина.
Джендри подошел и заглянул в колыбель. Крошечное личико. Светлые волосы. И ясные, любопытные глаза, которые смотрели на него без всякого понимания. Он почувствовал укол чего-то похожего на нежность, смешанной с глубокой тоской.
– Вы выбрали им имена, милорд? – спросил подошедший мейстер Кольман.
Джендри кивнул. Он думал об этом всю ночь, глядя на угасающий шторм.
– Та, что родилась первой… будет Кассаной. В честь матери.
Мейстер одобрительно кивнул.
– А вторая?
Джендри на мгновение замялся. Он мог бы назвать ее в честь какой-нибудь королевы Баратеонов. Но ему не хотелось. Он посмотрел на бушующее за окном море, которое теперь успокаивалось, его серо-зеленые волны лениво бились о скалы.
– Орианна, – сказал он. Имя пришло из ниоткуда. Простое, звучное, не обремененное историей.
Кассана и Орианна Баратеон. Наследницы Штормового Предела.
Он смотрел на своих дочерей, на этих двух маленьких незнакомок, которые были его плотью и кровью, его долгом и его будущим. Он будет хорошим отцом, как и обещал. Он научит их быть сильными, как и подобает леди Штормовых Земель.
Но когда он закрывал глаза, он все равно видел не их светлые головки, а копну непослушных темных волос. И не их спокойные личики, а одно упрямое, остроскулое лицо с серыми, как зимнее небо, глазами.
Кровь и вода. В его замке пролилась кровь, давшая жизнь его дочерям. А за морем, в соленой воде чужих каналов, начиналась новая жизнь, о которой он даже не подозревал. Жизнь его сына.
Два шторма утихли. Один — над морем. Другой — в сердцах двух людей, разделенных этим морем. Но Джендри чувствовал, что настоящая буря еще впереди. И когда она грянет, она сметет все замки, все титулы и все клятвы.