Хеллоуин
Королева моего хаоса
– Ты сама напросилась, моя плохая девочка.
Эти слова, произнесенные хриплым, низким шепотом прямо в губы, стали детонатором. Последняя нить самоконтроля, натянутая до предела, с треском лопнула. В следующую секунду резкий звук рвущейся ткани вспорол тишину квартиры. Хёнджин не стал возиться с задравшейся футболкой — он просто схватил ее за ворот и дернул на себя. Дешевый хлопок не выдержал, и надпись «Daddy's Lil Monster» разделилась надвое, обнажая перед его горящим взглядом черный кружевной бюстгальтер и дрожащую от смеси холода и возбуждения кожу.
Тася ахнула, но не от испуга, а от острого, пронзительного восторга. Этот жест был таким… правильным. Таким диким и первобытным. Таким в стиле Джокера. Она почувствовала, как прохладный воздух комнаты коснулся ее живота и груди, заставляя соски под кружевом напрячься и затвердеть.
Его взгляд потемнел еще больше, превращаясь в два черных омута. Он медленно, почти мучительно, провел костяшками пальцев по линии ее ключиц, затем скользнул ниже, очерчивая верхний край чашечки бюстгальтера. Кожа под его прикосновением горела.
– Покажи мне, как сильно ты меня хотела, – прошептал он, и его голос был похож на рычание зверя, загнавшего свою добычу.
Он не ждал ответа. Он склонился ниже, и его губы, все еще сохранившие остатки алой помады, впились в нежную кожу ее шеи. Это были не поцелуи, а клейма. Горячие, влажные, собственнические. Он кусал, лизал, втягивал кожу, оставляя за собой дорожку из алых и багровых отметин. Тася запрокинула голову, подставляясь под его ласки, и ее пальцы впились в его плечи, сминая ткань дорогого пиджака. Стон, сорвавшийся с ее губ, был смесью боли и чистого, незамутненного удовольствия.
Она чувствовала, как его колено настойчиво раздвигает ее ноги, как его бедро властно прижимается к ней сквозь тонкую ткань шортиков. Этот контакт, это трение сквозь одежду было невыносимо дразнящим.
– Сними это, – прохрипела она, сама не узнавая свой голос. Ее руки лихорадочно принялись стаскивать с него пиджак, который он так и не снял до конца.
Хёнджин оторвался от ее шеи, и его размазанная улыбка в полумраке казалась еще более безумной. Он помог ей, сбрасывая пиджак на пол, где тот смешался с обрывками ее футболки. Затем последовал оранжевый жилет. Пуговицы отлетали одна за другой под нетерпеливыми пальцами Таси. Наконец, белая рубашка, уже расстегнутая сверху. Он стянул ее через голову одним резким движением, и Тася замерла на мгновение, не в силах отвести взгляд.
В тусклом свете, проникавшем сквозь панорамные окна, его тело казалось высеченным из мрамора. Рельефные мышцы груди и пресса, покрытые легкой испариной, напрягались при каждом движении. Он был произведением искусства. Опасным, хищным, но оттого еще более притягательным. Ее пальцы сами потянулись к нему, обводя контуры его кубиков, скользя по напряженным косым мышцам живота. Его кожа была горячей, почти обжигающей.
– Нравится, что видишь? – его голос был полон самодовольной насмешки, но под ней скрывалось тяжелое, сбитое дыхание.
– Заткнись, – выдохнула она и, подавшись вперед, впилась в его губы новым поцелуем. Теперь инициатива была у нее. Она целовала его жадно, кусая его нижнюю губу, проникая языком в его рот, пытаясь забрать себе его вкус, его дыхание, его ярость.
Хёнджин глухо зарычал и ответил на ее напор с удвоенной силой. Его рука скользнула ей под спину, пальцы ловко и быстро нашли застежку бюстгальтера. Щелчок — и последняя преграда пала. Он отстранился ровно настолько, чтобы стянуть с нее бесполезные теперь клочки кружева и отбросить их в сторону.
– Вот так-то лучше, – прошептал он, оглядывая ее обнаженную грудь с откровенным, хищным восхищением. Его ладонь накрыла одну грудь, пальцы властно сжали ее, вырывая у Таси новый стон. Другой рукой он принялся расстегивать молнию на ее коротких шортах.
– Чья ты сегодня, Харли? – спросил он внезапно, его взгляд впился в ее, требуя ответа. Вопрос был не о сегодняшнем вечере. Он был обо всем.
Алкоголь, похоть и странное чувство правоты, которое она испытывала в его руках, смешались в один ответ, который сорвался с ее губ без малейшего колебания.
– Твоя.
Это слово стало последним спусковым крючком. Все остатки цивилизованности, все маски, кроме тех, что были нарисованы на их лицах, испарились. Хёнджин одним движением стянул с нее шорты вместе с бельем, оставляя ее полностью обнаженной на темной коже дивана. Холодная поверхность контрастировала с ее пылающей кожей.
Он навис над ней, огромное, сильное тело, воплощение первобытной мощи. Его штаны все еще были на нем, и эта деталь сводила с ума. Он не спешил раздеваться до конца, словно наслаждаясь своей властью, своей одетостью над ее наготой.
– Такая красивая… и такая шлюшка, – пророкотал он, его взгляд скользил по ее телу, от груди к животу, останавливаясь на треугольнике волос между ее ног. – Готова умолять меня?
– Никогда, – прошипела она, пытаясь сесть, но он тут же прижал ее обратно к дивану, распластав под собой.
– Посмотрим, – усмехнулся он.
Его пальцы скользнули вниз, к самому центру ее естества. Тася выгнулась дугой, когда он без предупреждения проник в нее одним, затем вторым пальцем. Она была готова, более чем готова. Влажная и горячая, она встретила его вторжение сдавленным криком.
– О да, детка, ты вся течешь для меня, – его слова были грязными, унизительными и невероятно возбуждающими. Он двигал пальцами внутри нее, медленно, растягивая, изучая, находя ту самую точку, от которой по всему телу рассыпались искры. – Ты хотела, чтобы Юнги был здесь? Чтобы он делал с тобой это? Отвечай!
– Нет… – выдохнула она, мотая головой. Слезы выступили на глазах от переизбытка ощущений. – Хёнджин… пожалуйста…
– Пожалуйста, что? – он наклонился и прикусил ее сосок, одновременно ускоряя движение пальцев внутри нее. – Скажи это. Попроси меня. Попроси своего Джокера.
Мир сузился до его прикосновений, его голоса, до невыносимого напряжения, которое нарастало внизу живота. Она была на грани.
– Я хочу тебя… – простонала она, цепляясь за его плечи. – Возьми меня, Хван… пожалуйста, сейчас же…
– Как скажешь, моя королева, – прошептал он.
Он отстранился, и Тася с отчаянием наблюдала, как он наконец избавляется от последней детали своего костюма. Когда он вернулся к ней, он был полностью обнажен, и вид его возбужденной плоти заставил ее судорожно вздохнуть. Он был идеален.
Не давая ей опомниться, он расположился между ее ног, развел их шире своими коленями и, приподняв ее бедра, посмотрел ей прямо в глаза. Грим на его лице потек от пота, делая его похожим на трагического, безумного клоуна.
– Смотри на меня, – приказал он.
И вошел.
Он вошел в нее одним мощным, глубоким толчком, заполняя ее до предела. Тася закричала, вцепившись ногтями в кожу его спины. Это было не больно, но это было… ошеломляюще. Чувство наполненности было почти чрезмерным. Он замер на мгновение, давая ей привыкнуть, давая им обоим насладиться этим первым моментом слияния. Их взгляды были прикованы друг к другу. В его глазах больше не было чистой ярости, только темное, всепоглощающее желание и мрачный триумф.
А потом он начал двигаться.
Это не было похоже ни на что, что она испытывала раньше. Это не был нежный, романтичный секс. Но это не было и бездумным, грубым соитием. Это был танец хаоса. Его толчки были сильными, глубокими, почти животными в своей первобытной силе. Он не щадил ее, задавая рваный, бешеный ритм, который выбивал из нее стоны и сбивал дыхание. Кожаный диван скрипел под их телами в такт его движениям.
– Да… вот так, – хрипел он ей в ухо, его слова смешивались с шумом их тел. – Кричи для меня, Тася. Я хочу слышать, как тебе хорошо со мной. Как никто другой не сможет тебе доставить.
Он перехватил ее ноги, закидывая их себе на плечи, меняя угол и проникая еще глубже. Тася вскрикнула, чувствуя, как он задевает самые чувствительные точки внутри нее. Ощущения были на грани боли и экстаза. Она потеряла счет времени, потеряла связь с реальностью. Существовал только он, его тело внутри ее, его грязные слова и нарастающая волна удовольствия, которая грозила поглотить ее целиком.
– Ты моя, – рычал он, вбиваясь в нее снова и снова. – Слышишь? Моя. Не его. Не чья-то еще. Только моя.
Каждое слово было как удар, как клеймо, которое он ставил не только на ее теле, но и на ее душе. И самая страшная, самая пьяная и честная часть ее хотела этого. Хотела принадлежать ему в этом безумии.
– Твоя… – смогла выдохнуть она сквозь стоны. – Только твоя…
Ее признание словно сорвало с него последние предохранители. Его ритм стал еще более неистовым, движения — отчаянными, словно он пытался впечатать себя в нее, стать с ней одним целым. Он опустил ее ноги, снова нависая над ней, и впился в ее губы голодным, яростным поцелуем, заглушая ее крики. Его язык сплетался с ее, их размазанный грим смешивался на лицах, создавая уродливую и прекрасную маску их общей страсти.
Напряжение внутри нее достигло своего пика. Мир взорвался мириадами белых вспышек. Она закричала ему в рот, ее тело выгнулось и забилось в конвульсиях оргазма, который сотряс ее до самого основания. Она чувствовала, как волны удовольствия прокатываются по каждой клетке, заставляя мышцы неконтролируемо сжиматься вокруг него.
Ее кульминация подтолкнула и его. Сделав еще несколько глубоких, рваных толчков, Хёнджин издал низкий, гортанный стон и излился в нее, заполнив ее своим теплом. Его тело обмякло, и он рухнул на нее, утыкаясь лицом ей в шею.
Наступила тишина. Оглушительная, звенящая тишина, нарушаемая лишь их тяжелым, прерывистым дыханием и гулким стуком сердец. Они лежали так несколько минут, неподвижно, спутанные в клубок потных тел, одежды и смазанной косметики. Тася чувствовала его вес, его тепло, его влажность на своей коже. Запах секса, пота и его парфюма заполнил воздух.
Холодный рассудок медленно возвращался, пробиваясь сквозь туман алкоголя и остатки оргазма. Что они наделали?
Хёнджин пошевелился первым. Он перекатился на бок, высвобождая ее из-под себя, но не отстранился. Его рука осталась лежать на ее животе, а нога была переплетена с ее. Он лежал рядом, глядя в потолок. Его грудь все еще тяжело вздымалась.
Тася повернула голову и посмотрела на него. В тусклом свете его профиль был четким и резким. Зеленые волосы растрепались, белый грим почти стерся, оставив лишь бледные разводы, а алая улыбка превратилась в уродливое пятно на щеке и подбородке. Он больше не был Джокером. Он был просто Хёнджином. Уставшим, опустошенным Хёнджином, который только что занимался с ней сексом на диване в своей гостиной.
Она подняла руку и осторожно, почти невесомо, коснулась его щеки, стирая большим пальцем алый развод помады. Он вздрогнул от ее прикосновения, но не отстранился. Медленно он повернул голову и посмотрел на нее. В его глазах больше не было ни ярости, ни похоти. Только бездонная усталость и что-то еще, чего она не могла разобрать. Какая-то тень сожаления или, может быть, растерянности.
Никто из них ничего не говорил. Слова казались лишними, неуместными. Они разрушили бы хрупкое, странное перемирие, воцарившееся после бури.
Он взял ее руку, что лежала у него на щеке, и переплел их пальцы. Его хватка была уже не властной и грубой, а просто… теплой. Удерживающей.
Тася смотрела на их переплетенные пальцы, на свои короткие ногти с облупившимся синим лаком и его длинные, изящные пальцы музыканта. Смотрела на то, как они лежат обнаженные и разбитые посреди его идеальной, холодной квартиры.
Король и Королева Готэма.
Только вот Хэллоуин почти закончился. И Тася с ужасающей ясностью осознала, что завтра утром им придется проснуться. Проснуться не персонажами, а собой. И что тогда будет с этим хаосом, который они устроили, было совершенно непонятно. Она закрыла глаза, не желая думать об этом. Не сейчас. Сейчас она просто хотела чувствовать тепло его руки в своей и притворяться, что этого достаточно.