химия опьянения
Пар над остывающим бульоном
Воздух в лапшичной был плотным, влажным и тяжелым от запаха бадьяна, жареного чеснока и крутого свиного бульона. Оконные стекла окончательно затянуло молочно-белой испариной, по которой редкими слезами стекали крупные капли, отрезая крошечный мирок с желтыми абажурами от холодного осеннего дождя за порогом.
Хозяин заведения, шаркая стоптанными шлепанцами, безмолвно выставил на стол сначала огромный глиняный чайник, от носика которого поднимался почти черный, смоляной пар, а следом принялся носить глубокие фарфоровые чаши. Одну, вторую, четвертую, седьмую.
Хуа Чен даже не пошевелился. Он так и сидел, уронив голову на скрещенные руки, уткнувшись носом в изгиб собственного локтя. Роскошная шелковая рубашка измялась, серебряные цепочки на шее спутались, а по широким плечам пробегала легкая, едва заметная дрожь — тело судорожно перерабатывало ядовитую смесь спирта, адреналина и застарелой тоски.
Напротив него Хэ Сюань методично и с пугающей скоростью уничтожал запасы лапшичной.
Его лицо не выражало абсолютно ничего. Ни удовольствия, ни спешки, ни пресыщения. Он не причмокивал, не суетился, не поднимал глаз от тарелки, двигая палочками с механической точностью хирургического инструмента. Казалось, перед ним сидит не голодный парень в промокшей толстовке, а бездонный колодец, способный поглотить океан и даже не изменить уровень воды у своих темных берегов.
– Ты лопнешь, – глухо, не поднимая головы, пробормотал Хуа Чен. Голос звучал сипло, будто его связки обожгло каленым железом.
Хэ Сюань проглотил очередную порцию острой говядины, запил ее бульоном прямо через край пиалы и лишь затем ответил своим обычным, бесстрастным тоном:
– Не лопну. У меня быстрый метаболизм. А у тебя плохой контроль над собой. Пей чай. Он остывает.
Хуа Чен издал короткий, раздраженный стон, наконец оторвал лицо от деревянной столешницы и откинулся на спинку жесткого стула. Выглядел он чудовищно и одновременно пугающе притягательно: бледная кожа казалась почти полупрозрачной под теплым светом лампы, черные растрепанные пряди падали на глаза, а единственный открытый глаз горел нездоровым, воспаленным блеском. Губы кривились в привычной надменной усмешке, выражавшей полнейшее несогласие с тем, как устроена эта жизнь.
Тяжело вздохнув, он потянулся к глиняной пиале. Рука с тяжелыми серебряными перстнями заметно подрагивала, выдавая слабость, которую он так яростно ненавидел. Хуа Чен перехватил край посуды двумя пальцами, поднес ко рту и сделал большой глоток.
Его лицо перекосило от отвращения.
– Какая дрянь, – прошипел он, но сделал второй глоток, еще глубже. – Это не чай, это концентрированная полынь, сваренная в дегте.
– То, что нужно, – монотонно отозвался Хэ Сюань, отодвигая девятую пустую миску и придвигая к себе десятую. – Сжигает токсины. И дурь из головы выветривает. Хотя насчет второго я не уверен. Твоя дурь, кажется, въелась в кости.
Хуа Чен сузил глаз, прожигая собутыльника тяжелым взглядом.
– Ты слишком много болтаешь для человека, который живет в долг.
– Это констатация факта, – парировал Хэ Сюань, даже не подняв брови. – Ты сам платишь за этот ужин. Значит, я имею право говорить всё, что не запрещено чеком.
– Меркантильная скотина, – без злобы, скорее по привычке огрызнулся Хуа Чен. Он снова уставился в темную жижу на дне своей пиалы. Внутри него продолжали сталкиваться две противоположные силы: мутная тяжесть хмеля тянула ко дну, требуя закрыть глаза и провалиться в небытие, но разворошенная буря эмоций выкручивала нервы наизнанку, требуя выхода.
Хэ Сюань доел последнюю порцию, аккуратно положил деревянные палочки на край миски, вытер губы бумажной салфеткой и, сложив руки на столе, уставился на Хуа Чена. Его темные круги под глазами казались еще глубже в этом полумраке, а поза была до странного скромной — плечи слегка опущены, голова чуть склонена. Но за этой мнимой покорностью скрывалась абсолютная, несокрушимая неподвижность айсберга.
– Зачем ты нажрался? – прямо спросил Хэ Сюань.
– Не твое собачье дело, – огрызнулся Хуа Чен.
– Собачье, раз уж мне пришлось тащить твою тушу через весь квартал под дождем. Ты сорвался. Ты никогда не пьешь до такого состояния на людях. Что пошло не так?
Хуа Чен резко поставил пиалу на стол. Темные капли выплеснулись на лакированное дерево, оставив грязные следы. На его скулах проступили желваки.
– Ничего не пошло не так! – в голосе зазвенели опасные, стальные ноты, маскирующие отчаянную, ноющую боль. – Всё идет именно так, как должно. Всё идеально, ясно тебе? Настолько идеально, что тошно.
Он криво усмехнулся, глядя куда-то сквозь Хэ Сюаня, в запотевшее стекло витрины.
– Ты когда-нибудь чувствовал, что задыхаешься от собственного счастья? Нет, конечно, откуда тебе знать, у тебя вместо сердца калькулятор. А я задыхаюсь. Каждый раз, когда он смотрит на меня. Каждый чертов раз, когда он улыбается и зовет меня по имени так, словно я чего-то стою в этом мире.
Хуа Чен сжал пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в ладони так сильно, что побелели костяшки.
– Я смотрю на него и понимаю: я грязь под его ногами. Я готов стереть себя в порошок, вырвать собственное сердце и положить к его порогу, лишь бы он никогда не узнал, через какую кровь и дерьмо мне пришлось пройти, чтобы просто стоять рядом. Я боюсь, Черновод. Понимаешь ты своей деревянной башкой? Я, блять, боюсь прикоснуться к нему лишний раз, чтобы не испачкать.
Хэ Сюань молчал. Он слушал эту исповедь с тем же бесстрастным лицом, с каким слушал бы прогноз погоды или биржевые сводки. Но его пальцы, покоившиеся на столе, едва заметно дрогнули. Где-то в глубине его темных глаз промелькнуло воспоминание — столь же черное, ядовитое и погребенное под толщей лет, как затонувший корабль на дне бездны.
– Ты дурак, Сань Лан, – ровно, без капли жалости произнес Хэ Сюань.
Хуа Чен вскинул голову, его единственный глаз полыхнул алым отблеском ярости.
– Повтори.
– Ты дурак, – повторил Хэ Сюань, не дрогнув ни единым мускулом. – Ты возвел его в абсолют, а себя низвел до мусора. И теперь сидишь здесь, заливаешь глотку дешевым пойлом и жалуешься мне, потому что не способен вынести собственную слабость. Если ты считаешь себя грязью рядом с ним — зачем ты вообще к нему лезешь? Оставь его. Отойди в сторону. Дай ему жить нормально.
Воздух между ними мгновенно сгустился, став холодным и колючим, словно перед грозой. Хуа Чен подался вперед через стол. Расстояние между их лицами сократилось до полуметра. Вся пьяная расслабленность слетела с него в долю секунды — перед Хэ Сюанем снова был опаснейший хищник, способный перегрызть глотку за одно неверное слово.
– Никогда, – прошипел Хуа Чен, и в его голосе слышался первобытный рык. – Слышишь меня? Никогда в жизни я от него не отойду. Пусть небо рухнет, пусть весь этот прогнивший город сгорит дотла — я буду рядом. Даже если он возненавидит меня. Даже если узнает всю правду и прикажет сдохнуть. Я сдохну у него на глазах, но не отступлю ни на шаг.
– Тогда захлопни пасть и прекрати ныть, – так же холодно отрезал Хэ Сюань. Он даже не отклонился назад, спокойно выдерживая испепеляющий взгляд. – Ты сам выбрал эту дорогу. Ты сам решил гореть, как ты выразился в переулке. Так гори молча. Не устраивай спектаклей в дешевых барах. Твой принц не заслуживает того, чтобы за него страдали так бездарно.
Хуа Чен замер. Его тяжелое, прерывистое дыхание обжигало воздух между ними. Несколько секунд они буравили друг друга взглядами: один — полыхающий неистовым, разрушительным пламенем, другой — мертвенно-спокойный, глубокий, как океанический разлом, способный поглотить любой пожар.
Наконец, лицо Хуа Чена дрогнуло. Напряжение в плечах спало. Он издал короткий, горький смешок и снова откинулся на спинку стула, потирая переносицу.
– Умеешь ты поддержать разговор, Черновод. Никакого такта.
– Такт стоит денег, – парировал Хэ Сюань, поправляя рукав мокрой куртки. – У меня их нет.
– Я заметил, – Хуа Чен снова взял пиалу, морщась, допил остатки остывшего горького чая и с легким стуком опустил ее на блюдце. Глаза его прояснились, хотя усталость никуда не ушла — она лишь легла глубокими тенями на лицо. – Но ты прав. В одном ты прав, черт бы тебя побрал.
– Я всегда прав, когда дело касается чужих глупостей, – отозвался Хэ Сюань. – Со своими я разбираюсь хуже.
Хуа Чен усмехнулся, но на этот раз усмешка была скорее задумчивой, чем ядовитой. Он окинул своего спутника долгим, цепким взглядом человека, который, несмотря на всю свою надменность, умел видеть чужую суть.
– Твои глупости тебя сожрут, Хэ Сюань, – негромко, почти серьезно сказал Хуа Чен, и в его голосе прозвучали те самые менторские нотки, которые он так любил включать, раздавая советы. – Ты думаешь, что если ты молчишь и терпишь, если копишь свои обиды годами, то ты контролируешь ситуацию. Ни черта подобного. Месть — это долг, который ты берешь у самого себя под грабительские проценты. Ты его выплатишь, до последней копейки. А потом обнаружишь, что у тебя в карманах пусто, в доме холодно, а вокруг ни одной живой души.
Пальцы Хэ Сюаня под столом сжались так, что хрустнули суставы, но лицо осталось непроницаемой маской.
– Я привык к холоду, – сухо ответил он.
– Ну-ну, – протянул Хуа Чен, насмешливо приподняв бровь. – Посмотрим, как ты запоешь, когда твой личный шторм накроет тебя с головой. Смотри, не утони в собственной воде.
Хэ Сюань уже открыл рот, чтобы огрызнуться чем-то столь же колючим и безразличным, как вдруг тишину маленькой лапшичной разорвала негромкая, мягкая вибрация.
На столе, рядом с солонкой и пустой чашкой из-под чая, ожил смартфон Хуа Чена. Черный экран вспыхнул теплым белым светом, высвечивая короткое уведомление и имя входящего вызова:
*Се Лянь.*
Воздух в помещении будто выкачали насосом.
Преображение, произошедшее с Хуа Ченом за долю секунды, поразило бы любого стороннего наблюдателя до глубины души. Вся его надменная спесь, вся ядовитая горечь, вся напускная жестокость и показное величие испарились без следа. Лицо мгновенно побледнело, единственный глаз распахнулся шире, в нем мелькнула чистейшая, почти паническая растерянность.
Опаснейший хищник ночного города превратился в мальчишку, застигнутого на месте преступления.
– Твою мать, – беззвучно одними губами выдохнул Хуа Чен, глядя на мигающий экран так, словно перед ним лежала активированная бомба.
– Возьми трубку, – ровным голосом посоветовал Хэ Сюань, наблюдая за этой метаморфозой с легким, едва заметным сарказмом в глубине взгляда. – Или сгорать дотла уже расхотелось?
– Заткнись! – яростно зашептал Хуа Чен, лихорадочно проводя ладонями по волосам и пытаясь расправить воротник измятой рубашки, будто собеседник на том конце провода мог видеть его сквозь стекло экрана. – Он не должен понять. Если он услышит, что я пьян... если он подумает, что со мной что-то случилось...
– Ты трезв. Чай подействовал, – констатировал Хэ Сюань. – Но если ты будешь пялиться на телефон еще пять секунд, он решит, что тебя сбила машина. Отвечай.
Хуа Чен судорожно втянул носом воздух, зажмурился, собирая в кулак всю свою железную волю, и медленно выдохнул. Когда он открыл глаз, взгляд его был абсолютно чистым, хотя в глубине зрачка все еще плескалось море затаенной нежности и страха.
Дрожащим пальцем он смахнул зеленую иконку и поднес трубку к уху.
– Да, гэгэ? – произнес он.
Хэ Сюань мысленно присвистнул. Голос Хуа Чена изменился до неузнаваемости. Никакой хрипоты, никакого яда, ни намека на недавний пьяный бред. Это был мягкий, глубокий, бархатный тон — спокойный, заботливый, бесконечно уважительный. Идеальная интонация преданного защитника.
Из динамика полился тихий, немного виноватый голос Се Ляня. Слов разобрать было почти невозможно, но сквозь ночную тишину лапшичной доносились мягкие, теплые переливы чужой речи.
– Нет, что ты, гэгэ, ты меня совсем не разбудил, – мягко улыбнулся Хуа Чен в пустоту перед собой, и эта улыбка была настолько искренней, что преобразила его резкое, вечно недовольное лицо, сделав его почти светлым. – Я задержался по делам. Возникли кое-какие вопросы по контрактам, пришлось задержаться в офисе.
Хуа Чен на секунду запнулся, когда его пальцы предательски дрогнули, но он тут же взял себя в руки, скосив предупреждающий, смертоносный взгляд на Хэ Сюаня — мол, только попробуй издать хоть звук.
Хэ Сюань лишь равнодушно пожал плечами, достал из кармана зубочистку и демонстративно отвернулся к окну.
– Правда, гэгэ, всё в порядке, – продолжал Хуа Чен, и в его голосе сквозила такая сладкая, тягучая нежность, от которой у Хэ Сюаня скулы сводило. – Дождь на улице сильный, да. Ты сам дома? Окна закрыл? Не замерз? ...Хорошо. Я скоро буду. Нет, не нужно меня ждать, ложись спать, тебе завтра рано вставать... Конечно. До встречи, гэгэ.
Звонок завершился. Экран погас.
Хуа Чен еще несколько секунд держал телефон у уха, словно пытаясь продлить эхо чужого голоса, затем медленно опустил руку на стол и шумно, прерывисто выдохнул, уронив плечи. Всё его тело обмякло. Напряжение, державшее его последние три минуты, ушло, оставив после себя лишь гулкую, чистую пустоту.
– «Дела по контрактам», – монотонно процитировал Хэ Сюань, не поворачивая головы от окна. – Очень убедительно. Особенно если учесть запах чеснока и перегара, который от тебя разит на три метра вокруг.
Хуа Чен не стал огрызаться. Он медленно провел ладонью по лицу, стирая остатки слабости, и посмотрел на Хэ Сюаня уже совершенно трезвым, холодным и собранным взглядом. Внутренняя буря никуда не исчезла — она просто снова спряталась за несокрушимой броней, подчинившись единственному закону: он должен быть безупречен для того, кто ждет его дома.
– Мне пора, – Хуа Чен поднялся из-за стола.
Движения его всё еще были слегка скованными, но походка обрела прежнюю хищную уверенность. Он вытащил из кармана куртку, накинул ее на плечи и бросил короткий взгляд на Хэ Сюаня.
– За лапшу расплатился моей картой?
– Естественно, – отозвался тот, поднимаясь следом. – И оставил хозяину щедрые чаевые за моральный ущерб от твоих пьяных лекций.
Хуа Чен хмыкнул, скривив губы в своей обычной надменной гримасе.
– Оставь карту себе. Купишь себе нормальную одежду. А то выглядишь как утопленник, которого только что выловили из канавы.
– Спасибо, обойдусь, – Хэ Сюань небрежно щелкнул черным пластиком по столу, отправляя карту обратно владельцу. – Чужие долги мне не нужны. Своих хватает.
Хуа Чен ловко поймал карту на лету, спрятал в карман и ничего не ответил. Они молча вышли из теплого нутра лапшичной обратно в сырую промозглость ночи.
Дождь почти стих, превратившись в редкую, невесомую водяную пыль. Асфальт блестел в свете редких фонарей, отражая холодное темное небо. На углу улицы уже мигала желтыми огоньками машина такси, вызванная через приложение.
Хуа Чен остановился у открытой дверцы автомобиля. На мгновение он замер, словно решая, стоит ли говорить что-то еще. Ветер трепал его мокрые темные волосы, бросая пряди на бледный лоб. Лицо его снова стало непроницаемым, строгим и слегка недовольным — привычная маска, скрывающая горящее внутри пламя.
– Эй, Черновод, – бросил он через плечо.
Хэ Сюань стоял в паре шагов, спрятав руки в карманы куртки, скромный и неприметный, словно тень, растворяющаяся в тумане.
– Что?
– Тот совет в переулке, – Хуа Чен криво усмехнулся, взявшись за ручку двери. – Насчет того, чтобы не стоять на берегу и бросаться на глубину. Он всё еще в силе. Подумай об этом на досуге, когда в следующий раз будешь жрать за десятерых в одиночестве.
Хэ Сюань медленно моргнул. В его мертвенно-спокойном взгляде не отразилось ни единой эмоции, лишь где-то на самом дне шевельнулась темная, холодная рябь.
– Езжай уже, мыслитель, – тихо произнес он. – Тебя ждут.
Хуа Чен коротко кивнул, сел в салон, и машина плавно тронулась с места, унося его прочь по мокрым улицам — туда, где в одном из сотен темных окон горел теплый, негасимый свет.
Хэ Сюань остался стоять на пустом тротуаре. Он проводил взглядом удаляющиеся красные габаритные огни, пока те окончательно не растворились в ночной мгле.
Потом он медленно поднял голову к черному, затянутому тучами небу. Холодная капля упала ему на щеку, стекая вниз, словно запоздалая слеза.
– Бросаться на глубину, – одними губами повторил он в пустоту спящего переулка, и в его сухом, монотонном голосе на мгновение прорезалась бесконечная, вековая усталость. – Если бы ты только знал, Сань Лан... сколько сотен лет я уже на самом дне.
Он поплотнее запахнул воротник промокшей куртки, развернулся и неслышным шагом растворился в темноте осенней ночи, унося с собой свои невыплаченные долги, свой вечный голод и тайны, которым суждено было остаться под толщей мертвого льда.