← Назад к обзору

Хочу

Пустота и пепел

В комнате воцарилась тяжелая, вязкая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Барроу. Он все еще лежал на груди Кэйла, прижавшись ухом к его сердцу, ловя каждый удар — холодный, размеренный, лишенный и тени того безумия, что сейчас бушевало в венах самого сталкера. Кэйл смотрел в окно, где последние лучи солнца окончательно утонули в сумерках, оставляя мир во власти серой, безжизненной мглы.

Его пальцы, все еще запутавшиеся в волосах Барроу, резко сжались, заставляя парня вскрикнуть и вскинуть голову. Кэйл смотрел на него сверху вниз с тем самым выражением брезгливого любопытства, с каким энтомолог разглядывает редкое, но отвратительное насекомое.

– Слезай, – бросил Кэйл. Его голос был сух, как старый пергамент. – От тебя слишком много жара. Ты заставляешь меня потеть, а я ненавижу дискомфорт.

Барроу, чье тело все еще подрагивало от недавней разрядки, нехотя отстранился. Он соскользнул с колен Кэйла, чувствуя, как внутри него остается липкое, горячее напоминание об их близости. Он опустился на пол, прямо на ворс дорогого ковра, игнорируя холод и собственную наготу. Его глаза, расширенные, блестящие от слез и возбуждения, не отрывались от лица Хенитьюза.

– Простите, господин... – прошептал Барроу, облизывая пересохшие губы. – Я просто... я не могу насытиться вами. Три года... три года я смотрел, как вы ходите, как вы смеетесь над другими, как вы презираете этот мир. А теперь, когда вы здесь, в этом кресле... вы стали еще прекраснее. Словно падший бог, которому не нужны ноги, чтобы заставить мир пасть ниц.

Кэйл приподнял бровь. Его рука потянулась к столику, стоявшему рядом с инвалидным креслом. Там, среди стопок бумаг и книг, лежал тонкий кожаный хлыст — игрушка, которую он приказал изготовить специально для таких визитов.

– Ты несешь чушь, Барроу, – Кэйл медленно провел кончиком хлыста по плечу парня, оставляя едва заметную белую полосу, которая тут же начала наливаться багрянцем. – Твое обожание пахнет гнилью. Ты любишь не меня, ты любишь ту боль, которую я могу тебе причинить. Ты любишь свою роль побитой собаки.

Барроу задрожал, когда холодная кожа коснулась его кожи. Он подался вперед, подставляя шею, словно приглашая к удару.

– Разве это не одно и то же? – его голос стал хриплым. – Вы — боль. Вы — мой единственный смысл. Без вашего презрения я просто пустая оболочка. Пожалуйста... ударьте меня. Покажите, что я все еще здесь, у ваших ног.

Кэйл усмехнулся. Ему нравилось, как легко было ломать этого человека. Барроу был безумцем, опасным психопатом, который мог убить любого, кто косо посмотрит в сторону Кэйла, но здесь, в этой закрытой комнате, он превращался в ничтожество. Садизм Кэйла не требовал криков — он требовал полного, абсолютного подчинения воли.

– Ты хочешь боли? – Кэйл резко взмахнул хлыстом. Раздался резкий свист, и на груди Барроу расцвел алый рубец.

Парень вскрикнул, но в этом крике не было страдания. Это был звук экстаза, звук человека, получившего долгожданное причастие. Он выгнулся, хватая ртом воздух, и снова припал к колесам инвалидного кресла.

– Еще... – выдохнул он. – Прошу вас...

– Ты слишком жаден, – Кэйл отбросил хлыст в сторону, словно ему внезапно стало скучно. – Ты думаешь, что можешь диктовать мне, что делать? Ты забываешься.

Кэйл потянулся к колокольчику, чтобы вызвать слуг, но Барроу перехватил его руку. Это было дерзко, почти самоубийственно. Охрана Хенитьюзов не церемонилась бы с незваным гостем, но Барроу знал, что Кэйл не позовет их. Кэйл любил их уединение так же сильно, как ненавидел толпу.

– Не прогоняйте меня, – Барроу прижал ладонь Кэйла к своему лицу, жадно вдыхая запах его кожи. – Я принес вам кое-что. То, что вам понравится.

Кэйл замер, его глаза сузились.

– И что же это? Очередная голова того, кто посмел упомянуть мое имя в суе? Или ты нашел способ вылечить мои ноги?

Барроу горько усмехнулся.

– Ваши ноги... они не нуждаются в лечении. Они — ваш трон. Нет, я принес вам информацию. О тех, кто планирует забрать у вас поместье, пока вы «недееспособны».

Кэйл почувствовал, как внутри него закипает холодная ярость. Он ненавидел, когда его считали слабым. Инвалидное кресло было лишь клеткой для тела, но не для его разума и влияния.

– Имена, – коротко бросил он.

Барроу поднялся на колени, его лицо оказалось на одном уровне с лицом Кэйла. Он выглядел как безумный ангел — обнаженный, в шрамах, с горящим взором.

– Сначала... поцелуйте меня, – прошептал он, подаваясь вперед. – По-настоящему. Не как раба, а как того, кто готов сжечь этот мир ради вас.

Кэйл почувствовал раздражение. Этот парень действительно был невыносим. Его одержимость переходила все границы. Кэйл ненавидел прикосновения, ненавидел близость, но Барроу был единственным инструментом, который работал безотказно.

– Ты торгуешься со мной? – Кэйл схватил Барроу за волосы, резко дернув назад. – Ты, жалкий сталкер, смеешь ставить мне условия?

– Да, – Барроу улыбнулся, несмотря на боль в корнях волос. – Потому что я знаю, что вы не откажетесь от удовольствия увидеть их мучения. А я — единственный, кто может это устроить так, как любите вы. Медленно. Кроваво.

Кэйл смотрел в его глаза долгое время. Он видел в них свое отражение — холодного, расчетливого человека, который использовал чужое безумие как оружие. В конце концов, Кэйл медленно наклонился.

Их губы встретились. Это не был нежный поцелуй. Кэйл кусал его, до крови, до металлического привкуса на языке, выражая в этом жесте всю свою ненависть к миру и к этому существу перед ним. Барроу ответил с неистовством, его руки впились в подлокотники кресла так сильно, что дерево жалобно затрещало.

Когда Кэйл отстранился, на губах обоих была кровь.

– Теперь говори, – приказал Кэйл, вытирая рот тыльной стороной ладони.

Барроу тяжело дышал, его лицо светилось торжеством.

– Виконт Тольц и ваши кузены. Они собираются завтра на закрытый ужин. Обсуждают, как объявить вас сумасшедшим и отправить в монастырь. Они думают, что вы беспомощны в этом кресле.

Кэйл издал тихий, леденящий душу смешок. Он откинулся на спинку кресла, его пальцы начали задумчиво барабанить по подставке для рук.

– Помоги мне одеться, Барроу, – сказал он тихим, вкрадчивым голосом. – У нас много работы. Раз ты так хочешь быть моей шлюхой, то сегодня ты побудешь моим палачом.

Барроу замер, его зрачки расширились до предела.

– Вы позволите мне... сделать это для вас?

– Я позволю тебе уничтожить их, – Кэйл посмотрел на свои неподвижные ноги. – Но ты сделаешь это так, чтобы я видел каждое мгновение. Ты притащишь их сюда, одного за другим.

Барроу вскочил на ноги, его нагота больше не казалась уязвимостью. Он выглядел как хищник, почуявший запах добычи. Он быстро начал собирать свои вещи, раскиданные по комнате, его движения стали четкими и выверенными.

– Я сделаю всё, Кэйл. Я вырву им языки, чтобы они не могли больше произносить ваше имя. Я принесу вам их страх на блюде.

– Обойдемся без лишнего пафоса, – Кэйл поморщился. – Просто принеси мне стакан вина. И убери это молоко со стола. Я уже говорил Рону, что ненавижу его.

Барроу замер у стола, глядя на нетронутый стакан молока, который прислуга оставила Кэйлу. С тихим рычанием он схватил стакан и выплеснул содержимое в камин. Пламя на мгновение зашипело и поникло, окутав комнату едким паром.

– Больше никакого молока, – пообещал Барроу, возвращаясь к Кэйлу. – Только кровь и вино.

Кэйл наблюдал за ним, чувствуя странное удовлетворение. Его жизнь в инвалидном кресле была чередой серых будней, наполненных тихой яростью, но этот псих... этот псих привносил в нее краски. Пусть это были краски безумия и боли, Кэйлу было все равно.

– Подойди, – позвал Кэйл, когда Барроу уже был одет в свои черные одежды сталкера.

Парень послушно подошел, склонив голову. Кэйл протянул руку и медленно провел большим пальцем по его нижней губе, размазывая кровь.

– Если ты облажаешься, Барроу... если ты позволишь хоть одной капле их грязи коснуться меня... я лично позабочусь о том, чтобы ты молил о смерти так долго, что забудешь свое имя.

Барроу поймал его руку и прижался к ней лбом.

– Это было бы лучшей наградой, господин.

Он исчез в тенях так же тихо, как и появился. Кэйл остался один в темной комнате. Он посмотрел на свои руки, на которых все еще ощущалось тепло тела Барроу, и на хлыст, лежащий на полу.

– Люди — такие хрупкие создания, – прошептал он в пустоту.

Он закрыл глаза, представляя завтрашний вечер. Он будет сидеть в этом самом кресле, с бокалом дорогого вина, и смотреть, как его «шлюха» превращает его врагов в кровавое месиво. Это было единственное, что заставляло его чувствовать себя живым.

Кэйл Хенитьюз не любил одиночество, но он ненавидел людей. И только один человек, такой же сломленный и извращенный, как и он сам, имел право находиться рядом.

Потому что только Барроу знал: Кэйлу не нужны ноги, чтобы стоять выше всех. Ему нужна была лишь чужая преданность, доведенная до абсолютного, кровавого безумия.

Кэйл медленно повернул колеса кресла, направляясь к столу. Предстоящая ночь обещала быть долгой, но впервые за полгода он ждал рассвета с нетерпением. Ведь рассвет должен был окраситься в те же тона, что и его волосы — в цвет запекшейся крови и неоправданных надежд его врагов.

– Ну же, Барроу, – прошептал он, глядя на луну. – Покажи мне, как сильно ты меня любишь.

В тишине поместья Хенитьюз послышался лишь шорох листвы за окном. Охота началась, и в этой игре Кэйл Хенитьюз, даже прикованный к креслу, оставался единственным кукловодом, чьи нити были сплетены из боли, страсти и чистого, незамутненного садизма.