← Назад к обзору

Хозяин

Багровый закат над бездной

Тяжелый запах перегара и дорогого виски заполнил прихожую раньше, чем Чонгук успел захлопнуть за собой массивную дубовую дверь. Чимин, сидевший в гостиной с книгой, которую он не читал уже добрый час, вздрогнул. Этот звук — глухой, вибрирующий удар дерева о косяк — всегда был предвестником беды. Он знал: когда Чонгук возвращается в таком состоянии, тишина в доме превращается в натянутую струну, готовую лопнуть и хлестнуть по самому больному.

Чимин попытался незаметно ускользнуть в сторону лестницы, надеясь скрыться в своей комнате, но тяжелые шаги мужа уже гремели по мраморному полу.

– Куда это ты собрался, Чимин-а? – Голос Чонгука был густым, вязким и пугающе низким. Он не кричал, но в этой обманчивой мягкости таилась угроза похлеще любого крика.

Чимин замер, втянув голову в плечи. Он медленно повернулся, стараясь не смотреть в глаза, которые сейчас наверняка были застланы мутной пеленой алкогольного безумия.

– Я... я хотел пойти спать, Чонгук-щи. Уже поздно.

– Поздно? – Чонгук подошел вплотную, обдавая его жаром своего тела и едким спиртовым духом. Он бесцеремонно схватил Чимина за подбородок, заставляя поднять голову. – Поздно было, когда ты решил, что можешь игнорировать мои звонки сегодня днем. Ты думал, я не замечу? Думал, я забуду?

– Мой телефон разрядился, клянусь! – Чимин почувствовал, как сердце забилось о ребра, словно пойманная птица. – Я поставил его на зарядку, как только заметил...

Удар наотмашь прервал его на полуслове. Чимин отлетел к дивану, больно ударившись бедром об острый край кофейного столика. В глазах поплыли искры, а во рту мгновенно разлился металлический вкус крови.

– Не смей мне лгать, – прошипел Чонгук, срывая с себя галстук и отбрасывая его в сторону. – Ты просто решил показать характер. Ты решил, что раз я в последнее время был к тебе «добр», то ты можешь помыкать мной.

– Нет, это не так! Чонгук, пожалуйста, остановись! – Чимин попятился, забиваясь в угол между диваном и стеной, но спасения не было.

Чонгук действовал механически, словно ведомый какой-то внутренней, темной программой. Он схватил Чимина за воротник рубашки и рывком поднял на ноги. Ткань затрещала и порвалась, обнажая бледную кожу, уже покрытую старыми, едва затянувшимися шрамами.

– Ты мой, Чимин. Ты забыл об этом? – Чонгук повалил его на ковер, наваливаясь сверху всем своим весом. – Я купил тебя. Я владею каждой твоей клеткой. И если ты не понимаешь слов, я научу тебя через боль. Снова.

– Пожалуйста, не надо... – Чимин задыхался, пытаясь оттолкнуть тяжелые руки мужа. – Чонгук, умоляю, остановись! Ты же обещал! Ты говорил, что всё будет иначе!

Но Чонгук не слышал. Алкоголь выжег в его сознании остатки человечности, высвободив зверя, который требовал полного, абсолютного подчинения. Он не просто наказывал — он уничтожал. Каждый удар, каждый грубый рывок был направлен на то, чтобы растоптать остатки достоинства, которые Чимин так отчаянно пытался сохранить.

– Ты будешь молить о прощении, – шептал Чонгук, сжимая горло Чимина одной рукой, пока другая методично наносила удары. – Ты будешь ползать у моих ног, пока я не решу, что ты достаточно усвоил урок.

Чимин перестал сопротивляться. Он чувствовал, как сознание начинает медленно угасать, превращаясь в серый туман. Боль стала настолько невыносимой, что тело просто отключилось, перестав посылать сигналы в мозг. Последнее, что он видел — это искаженное яростью лицо человека, которого он когда-то, в самом начале этого кошмара, пытался полюбить.

– Чон... гук... – прохрипел он, прежде чем тьма окончательно сомкнулась над ним.

Тишина, воцарившаяся в гостиной, была оглушительной. Чонгук сидел на полу, тяжело дыша. Его костяшки пальцев были разбиты в кровь, рубашка вымокла от пота. Он тупо смотрел на неподвижное тело Чимина, растянувшееся на ковре.

Прошла минута. Другая. Холодный ночной воздух, ворвавшийся в приоткрытое окно, начал медленно выветривать алкогольный туман из его головы. Чонгук моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд.

– Чимин? – позвал он шепотом.

Ответа не последовало. Чимин лежал в неестественной позе, его лицо было бледнее мрамора, а из уголка рта на дорогой персидский ковер стекала тонкая струйка крови.

Чонгук протянул дрожащую руку и коснулся его плеча. Оно было холодным.

– Чимин-а, вставай. Хватит притворяться, – голос Чонгука дрогнул.

Он перевернул Чимина на спину, и его сердце пропустило удар. Глаза младшего были полуоткрыты, но в них не было жизни — только пустая, застывшая муть. Грудь почти не поднималась.

– Боже... нет... Чимин! – Чонгук встряхнул его, но голова Чимина лишь безвольно мотнулась из стороны в сторону.

Трезвость пришла мгновенно, как удар ледяной воды. Чонгук осознал, что наделал. Он посмотрел на свои руки — те самые руки, которыми он только что убивал единственного человека, который когда-то смотрел на него с надеждой.

– Нет, нет, нет! – закричал он, хватаясь за телефон. – Только не умирай! Слышишь, Чимин? Ты не можешь умереть!

Дрожащими пальцами он набрал номер экстренной службы. Его голос срывался, он едва мог членораздельно произнести адрес.

– Пожалуйста, быстрее! Он не дышит! Скорее!

Ожидание скорой казалось вечностью. Чонгук метался по комнате, то пытаясь сделать искусственное дыхание, то просто прижимая обмякшее тело к себе и рыдая навзрыд. Он целовал холодные пальцы Чимина, умоляя его вернуться, обещая всё золото мира, свободу, собственную жизнь — лишь бы тот открыл глаза.

Когда в дверях показались люди в белых халатах, Чонгука пришлось оттаскивать от Чимина силой. Он стоял в углу, забившись в тень, и смотрел, как врачи суетятся над его мужем. Разряды дефибриллятора, резкие команды, запах медикаментов — всё это слилось в один кошмарный калейдоскоп.

– Мы забираем его, – бросил один из медиков, быстро направляясь к выходу с носилками. – Состояние критическое. Внутреннее кровотечение, множественные переломы... Господи, что вы с ним сделали?

Чонгук не ответил. Он не мог. Его горло сковал ледяной спазм. Он смотрел, как носилки скрываются в дверях машины, как гаснут красные маячки в ночной темноте.

Дом опустел. Осталась только кровь на ковре и разорванная рубашка, брошенная на пол.

Чонгук опустился на колени прямо там, где лежал Чимин. Он прижал ладони к лицу, чувствуя, как реальность разрывает его на части. Он протрезвел. Слишком поздно. Он уничтожил то, что клялся оберегать после их поездки к морю. Он снова стал тем монстром, которого сам же ненавидел.

– Чимин... – прошептал он в пустоту.

В эту ночь в особняке Чонгука не было хозяина. Был только сломленный человек, осознавший, что его собственная жестокость стала его же приговором. За окном начинался рассвет, серый и безрадостный, как и вся их жизнь, превращенная в пепел одним приступом пьяной ярости.

В больничном коридоре, пропахшем хлоркой и смертью, Чонгук сидел на пластиковом стуле, обхватив голову руками. Каждый проходящий мимо врач казался ему судьей, выносящим окончательный вердикт.

– Вы муж господина Пака? – к нему подошел немолодой хирург, снимая маску. Его взгляд был полон неприкрытого презрения.

– Да, – Чонгук вскочил, едва не падая от слабости. – Как он? Он будет жить?

Врач долго молчал, глядя на разбитые руки Чонгука.

– Мы сделали всё возможное. Он в коме. Повреждения внутренних органов очень серьезные. Черепно-мозговая травма... Если честно, господин Чон, я не знаю, захочет ли он возвращаться после того, что с ним произошло.

– Что вы имеете в виду? – прошептал Чонгук.

– Тело можно зашить, – сухо ответил хирург. – Но воля к жизни... У вашего мужа ее нет. Он сдался еще до того, как попал на операционный стол.

Чонгук медленно опустился обратно на стул. Эти слова ударили сильнее любого кулака. Он не просто избил Чимина — он вытравил из него саму искру бытия.

– Могу я его увидеть?

– Нет. К нему нельзя. И, честно говоря, на вашем месте я бы молился, чтобы он не пришел в себя. Потому что первое, что он увидит — это вы. А это может стать для него последним ударом.

Врач ушел, оставив Чонгука одного в холодном коридоре. Тот смотрел на свои руки, которые всё еще хранили тепло тела Чимина, и понимал: его протрезвление — это не начало исцеления. Это начало вечного ада, из которого нет выхода.

– Я подожду, – сказал он в пустоту, и его голос эхом отозвался от кафельных стен. – Я буду ждать тебя всю жизнь, Чимин. Даже если ты никогда больше не откроешь глаза.

Но в глубине души он знал: Чимин больше не вернется. Тот добрый, пугливый мальчик, которого он когда-то купил, умер сегодня ночью на персидском ковре. А то, что осталось — было лишь тенью, созданной его собственной жестокостью. И с этой тенью ему теперь предстояло жить до самого конца.