← Назад к обзору

Хз

Шёпот золотого безумия

Асгард никогда не спал, но в предрассветные часы он затихал, погружаясь в обманчивое оцепенение. Хеймдалль ненавидел эту тишину. Для него она была наполнена какофонией чужих снов, лихорадочным бредом Бальдура и сухими, расчетливыми мыслями Одина, которые шуршали в голове Всеотца, словно старые свитки. Но теперь в этом хаосе звуков появился новый ритм — ровное, безмятежное сопение маленькой Эйры.

Хеймдалль сидел на краю своей массивной кровати, не снимая доспехов. Труд, его дочь, названная в честь силы, которую он поклялся ей дать, спала в своей люльке, но Страж предпочитал называть её в мыслях «своей радужкой». Она была единственным существом в девяти мирах, чьи мысли не вызывали у него головной боли. Они были похожи на чистую воду: образы тепла, вкуса молока и блеска золотых побрякушек, которые он развесил над её головой.

Ей исполнилось семь месяцев. Она уже пыталась садиться, и каждый её успех вызывал у Хеймдалля прилив гордости, который он тщательно скрывал от окружающих за маской ледяного высокомерия.

Дверь в покои не скрипнула — Хеймдалль услышал приближение гостя ещё на дальних подступах к башне. Шаги были легкими, почти невесомыми, но пропитанными ядом безумия и скуки.

– Ты стал скучным, брат, – раздался голос Бальдура прежде, чем тот переступил порог.

Бальдур вошел, небрежно оттолкнув стражу у дверей, которую Хеймдалль выставил скорее для проформы. Бессмертный бог выглядел как обычно: растрепанный, с лихорадочным блеском в глазах и следами недавней драки на костяшках пальцев. Он уставился на колыбель, и Хеймдалль мгновенно оказался между ним и ребенком, рука привычно легла на рукоять меча.

– Уходи, Бальдур, – процедил Хеймдалль. – Твой шум беспокоит её.

– О, неужели? – Бальдур хохотнул, закидывая голову назад. – Великий Страж Асгарда теперь боится шороха собственных сапог? Знаешь, Один недоволен. Он говорит, ты стал медленнее. Ты смотришь не на горизонт, а в эту деревянную коробку.

– Я вижу всё, что мне нужно видеть, – Хеймдалль сузил глаза. – Я видел, как ты вчера пытался задушить слугу в конюшнях. Я видел, как ты искал утешения в эликсирах. Не смей говорить мне о моих обязанностях.

Бальдур внезапно посерьезнел. Он сделал шаг вперед, и Хеймдалль почувствовал от него запах гари и застарелой злобы.

– Дай мне посмотреть на неё, – прошептал Бальдур. – Говорят, у неё глаза Биврёста. Говорят, она видит правду так же, как и ты. Может, в её глазах я увижу хоть каплю... чувства?

– Ты не прикоснешься к ней, – голос Хеймдалля вибрировал от сдерживаемой ярости. – Даже не посмотришь. Убирайся, пока я не вышвырнул тебя из этой башни.

– Попробуй, – оскалился Бальдур.

В этот момент Эйра проснулась. Она не заплакала — она просто открыла глаза, и комната наполнилась мягким, радужным сиянием. Малышка потянулась ручками к потолку, и её взгляд, невинный и одновременно пугающе глубокий, остановился на Бальдуре.

Безумный бог замер. Его лицо дернулось, словно от удара. Он видел в этих глазах не просто отражение света, а чистоту, которую он сам давно утратил и никогда не сможет вернуть. На мгновение его ярость сменилась чем-то похожим на благоговейный ужас.

– Она... она видит меня, – пробормотал Бальдур, пятясь к двери. – Она видит всё, Хеймдалль. Ты дурак. Ты думаешь, что защищаешь её, но ты просто вырастил зеркало для нашего уродства.

Он выскочил из комнаты, оставив после себя лишь холодный сквозняк. Хеймдалль тут же бросился к колыбели, подхватывая дочь на руки. Его сердце колотилось. Он чувствовал, как Эйра коснулась его щеки своей маленькой ладошкой, и этот жест мгновенно успокоил бурю в его душе.

– Всё хорошо, маленькая, – прошептал он, прижимая её к своей кирасе. – Он больше не придет.

Но Хеймдалль знал, что это ложь. В Асгарде ничто не остается незамеченным.

Через час он уже был на посту. Гулльтопп мерно шагал по золотым плитам, а Эйра, надежно закрепленная в кожаной привязи на груди отца, с любопытством разглядывала проплывающие мимо облака. Хеймдалль патрулировал окрестности Гьяллархорна, когда заметил Труд, дочь Тора.

Юная воительница тренировалась неподалеку, размахивая деревянным мечом. Заметив Хеймдалля, она остановилась и вытерла пот со лба. Её глаза загорелись при виде маленького свертка на груди Стража.

– Дядя Хеймдалль! – крикнула она, подбегая ближе. – Можно мне посмотреть на неё? Отец говорил, она уже совсем большая.

Хеймдалль натянул поводья. К Труд он относился с долей снисхождения — она была прямолинейной и честной, редкое качество для этого места.

– Она спит, Труд. Или собирается, – сухо ответил он, хотя Эйра в этот момент активно пыталась засунуть в рот край его плаща.

– Ну пожалуйста! – Труд подошла вплотную, заглядывая в кожаную сумку. – Ой, какая она... светлая. Совсем не похожа на тебя. Ты вечно хмурый, а она улыбается.

– Это временно, – буркнул Хеймдалль, но в глубине души он почувствовал укол тепла. – Жизнь в Асгарде быстро стирает улыбки.

Труд протянула палец, и Эйра тут же вцепилась в него своей крошечной хваткой.

– Сильная! – восхитилась дочь Тора. – Слушай, мама говорит, что ты слишком сильно её опекаешь. Она говорит, ребенку нужно общение с другими детьми... ну, или хотя бы с кем-то, кроме твоего зверя и стен башни.

– Твоя мать — мудрая женщина, но она не видит того, что вижу я, – отрезал Хеймдалль. – Каждое слово, сказанное в присутствии моей дочери, каждое движение рядом с ней — это риск. Я не позволю Одину превратить её в еще одну пешку на его доске.

– Отец говорит, что ты злишь Всеотца своим упрямством, – тихо произнесла Труд, оглядываясь по сторонам. – Будь осторожен. Вчера на пиру Один долго молчал, глядя на твое пустое место. Он не любит, когда его слуги находят что-то важнее его воли.

– Я знаю, – Хеймдалль тронул Гулльтоппа, направляя его к краю обрыва. – Спасибо за предупреждение, племянница.

Он ехал долго, пока шум тренировочных площадок не затих. Здесь, на самой границе Асгарда, где радужный мост уходил в бесконечность, он чувствовал себя в относительной безопасности. Он расстегнул крепления привязи и достал Эйру, поднимая её высоко над головой.

– Смотри, – сказал он ей. – Это миры. Все они шумят, все они полны боли и амбиций. Но ты... ты выше этого.

Девочка засмеялась, и этот звук показался Хеймдаллю прекраснее, чем звон Гьяллархорна. В её глазах-бефрестах отражались туманности и далекие звезды. Он чувствовал её радость, её чистое, незамутненное любопытство. В этот момент он понял, что Один был прав в одном: он действительно стал слабее. Его привязанность к этой крохе была его самой большой уязвимостью. Но одновременно она была и его величайшей силой.

Внезапно воздух вокруг похолодел. Хеймдалль обернулся, мгновенно пряча дочь за спину.

Из тени скал вышел Один. Всеотец выглядел усталым, его единственный глаз тускло светился в полумраке. На плечах сидели вороны, Мунин и Хугин, их клювы были испачканы чем-то темным.

– Красивое дитя, – негромко произнес Один. – В её жилах течет твоя мощь и магия Ванахейма. Редкое сочетание.

– Чего ты хочешь, Всеотец? – Хеймдалль не опустил руку к мечу, зная, что это бесполезно, но его тело было напряжено, как натянутая струна.

– Я хочу, чтобы мой лучший Страж вернулся к своим обязанностям, – Один сделал шаг вперед. – Ты перестал слышать шепот в Хельхейме. Ты пропустил передвижения великанов в Йотунхейме. Ты слишком занят... отцовством.

– Мои глаза по-прежнему видят всё, что угрожает Асгарду, – холодно ответил Хеймдалль.

– Асгарду угрожает слабость! – голос Одина внезапно стал громоподобным. – Любовь — это слабость, Хеймдалль. Она делает тебя предсказуемым. Она делает тебя уязвимым для манипуляций. Ты думаешь, я не знаю, о чем ты мечтаешь? Ты хочешь забрать её и скрыться в каком-нибудь тихом уголке миров.

Хеймдалль промолчал, потому что Один прочитал его самую сокровенную мысль.

– Она принадлежит Асгарду, – продолжал Один, подходя ближе. Его взгляд впился в Эйру, которая с интересом разглядывала воронов. – У неё есть дар. Я чувствую, как она резонирует с Биврёстом. Она может стать ключом к дверям, которые я не мог открыть тысячелетиями.

– Она не ключ, – прошипел Хеймдалль. – Она моя дочь.

– Одно другому не мешает, – Один протянул руку, словно хотел коснуться щеки ребенка, но Хеймдалль резко отступил назад.

– Не смей, – в голосе Стража зазвучала сталь, способная резать богов. – Если ты попытаешься использовать её, я забуду о клятвах. Я вижу твои намерения, старик. Я вижу тысячи путей, которыми ты хочешь повести её. И ни один из них не заканчивается её счастьем.

Один медленно опустил руку. Его лицо превратилось в непроницаемую маску.

– Ты выбираешь опасный путь, Хеймдалль. Ты думаешь, что можешь защитить её от меня? От судьбы? От Рагнарёка?

– Я защищу её от всего, – ответил Хеймдалль, усаживаясь на Гулльтоппа. – Даже если мне придется вырвать твой второй глаз.

Он пустил зверя в галоп, не оглядываясь. Он чувствовал на своей спине тяжелый взгляд Всеотца и слышал хлопанье крыльев воронов.

Вернувшись в свои покои, Хеймдалль долго не мог успокоиться. Он вызвал Эйру, богиню врачевания, которая помогала при родах. Она пришла быстро, неся с собой ароматы трав и спокойствие.

– Ей нужно что-то для защиты, – сказал Хеймдалль, расхаживая по комнате, пока Эйра-младшая играла с амулетом на его шее. – Не просто доспехи. Что-то, что скроет её свет от взора Одина.

Богиня врачевания вздохнула, осматривая ребенка.

– Ты просишь невозможного, Хеймдалль. Её глаза — это сам свет миров. Ты не можешь спрятать солнце в мешок. Но я могу дать ей мазь из корней Иггдрасиля. Она успокоит её магию, сделает её менее... заметной для тех, кто ищет силу.

– Сделай это, – приказал он.

Всю ночь Хеймдалль провел у её колыбели. Он смотрел, как Эйра спит, и в его голове рождался план. Он больше не мог оставаться просто Стражем. Теперь он был Хранителем.

Он достал кусок тонкой кожи и начал работать, мастеря новую привязь — еще более прочную, укрепленную пластинами из чешуи дракона, которую он добыл много лет назад. Он вплетал в ремни заклинания скрытности, которые знал только он.

К утру работа была закончена. Когда первые лучи солнца коснулись золотых шпилей Асгарда, Хеймдалль снова был в седле. Эйра, надежно пристегнутая к его груди, тихо агукала.

Он ехал по мосту, и его взгляд был устремлен вдаль. Он знал, что Тор наблюдает за ним с балкона своих палат, сжимая в руке кубок с элем. Он знал, что Бальдур где-то внизу вымещает свою ярость на камнях. И он знал, что Один не отступит.

– Мы не одни, маленькая радужка, – тихо сказал Хеймдалль, чувствуя, как дочка крепко схватила его за палец. – У нас есть я. И у нас есть весь этот мир, который я заставлю служить тебе.

Он поднял Гьяллархорн к губам, но не затрубил в него. Он просто прикоснулся к холодному металлу, напоминая себе, что его долг теперь изменился. Раньше он охранял врата Асгарда от врагов. Теперь он охранял самое ценное, что было в Асгарде, от него самого.

Гулльтопп издал низкий, вибрирующий рык, чувствуя решимость хозяина. Хеймдалль поправил кожаную сумку на груди, убедившись, что ребенку тепло.

– Пусть приходят, – прошептал он в пустоту. – Пусть приходят все боги и чудовища. Им придется сначала пройти через меня. А я вижу их раньше, чем они успевают подумать о нападении.

В глазах маленькой Эйры отразился рассвет, и на мгновение свет Биврёста стал настолько ярким, что затмил само солнце. В этот миг Страж Асгарда понял: он не просто отец. Он — щит, о который разобьется любая судьба, решившая посягнуть на его дитя. И это знание дарило ему покой, которого он не знал все свои пять тысяч шестьсот пятьдесят семь лет.