Кицунэ
Там, где замерзает эхо
Утренний поезд на север пах сырой шерстью, остывающим железом и дешевым жасминовым чаем из бумажного стаканчика.
За мутным двойным стеклом вагона проносились бесконечные белые равнины Тохоку. Чем дальше синкансэн уходил от столичного региона, тем гуще становились сугробы по обочинам насыпи, тем ниже опускались тяжелые, словно налитые свинцом, облака. Для всей остальной Японии зима была временным гостем, редким поводом достать теплое пальто и зонт. Здесь, на подступах к проливу Цугару, она была полновластной хозяйкой — вечной, молчаливой и равнодушной.
Игараши Рено сидела у окна, поджав под себя здоровую ногу. Ее левое бедро, перечеркнутое глубоким крестообразным шрамом от лабораторного дренажа, на этот раз почти не ныло — холод за стеклом действовал на нее лучше любого обезболивающего компресса доктора Йосано.
Она медленно перекатила языком во рту круглый мятный леденец. Холодная ментоловая сладость смешивалась с морозным воздухом, который тонкими струйками пробивался сквозь резиновый уплотнитель рамы.
Рено поправила свой темно-синий шарф, натянув его край до самого подбородка. На макушке, под вязаной темной шапкой с двумя аккуратными прорезями, едва заметно шевельнулись острые лисьи уши. Они улавливали мерный перестук колесных пар, шорох газетных страниц на соседних рядах и тихое, ровное дыхание сидевшего напротив попутчика.
Накаджима Ацуши спал, уронив голову на сложенную куртку. Во сне его лицо казалось совсем мальчишеским: светлая рваная челка падала на закрытые глаза, а на щеке все еще виднелся бледно-розовый след от пластыря. На коленях юноша бережно прижимал рюкзак, в котором лежали термос с горячим бульоном, дорожная аптечка и толстая папка с архивными выписками, которую перед самым отъездом вручил им Куникида.
Директор Фукудзава дал ей две недели отпуска.
– Человек не может защищать чужое будущее, пока его собственное прошлое держит его за горло, – произнес мастер меча в то утро, когда подписал командировочный лист. – Возьми с собой Накаджиму. Дорога на родину редко бывает легкой, а зверю нужен тот, кто напомнит ему дорогу назад.
Поезд плавно качнуло на стрелке, входя в подводный тоннель Сэйкан. Свет в вагоне приглушили, за стеклом сгустилась абсолютная, непроглядная чернота глубины.
Рено опустила руку во внутренний карман пальто и коснулась цепочки на шее. Пальцы в перчатках без пальцев привычно нащупали контуры титанового жетона в форме шестиконечной рассеченной звезды. Металл больше не казался ледяным клеймом мучителей из исследовательского блока «С-4».
Это был ключ.
Слова Рампо, сказанные в теплом офисе Агентства, до сих пор звучали в ее ушах с пугающей четкостью: *«Высокогорная метеорологическая обсерватория на горе Тейне. Шестиконечная звезда — эмблема института Хоккайдо. Твой старик гордился тобой, Рено».*
Она не помнила его лица. Как ни старалась, сколько ни вглядывалась в темноту за закрытыми веками — перед внутренним взором вставала лишь ослепительная вспышка фар сквозь снежную крупу, скрежет сминаемого кузова, дикий, раздирающий ребра холод... а затем — белые люминесцентные лампы лаборатории и голос доктора Ишикавы: *«Образец стабилен. Начинайте пересадку термического ядра».*
Поезд вынырнул из тоннеля.
Тьма за окном взорвалась слепящей, бескрайней белизной Хоккайдо.
Ацуши вздрогнул, открыл глаза и часто заморгал, прикрывая лицо ладонью от яркого отраженного света.
– Мы... уже приехали? – хрипло спросил он, потягиваясь и потирая затекшую шею.
– Проехали Хакодате, – негромко ответила Рено. Ее голос звучал ровно, но левый, фиолетовый глаз, затянутый полупрозрачной дымкой шрама, мелко пульсировал теплом. – До Саппоро еще два часа.
Ацуши посмотрел в окно, и его янтарно-фиолетовые зрачки сузились от изумления. За стеклом тянулись бескрайние поля снега, уходящие к горизонту, где поднимались острые, поросшие темными пихтами сопки. Снег здесь не был серым городским месивом Иокогамы — он лежал нетронутыми пластами толщиной в метр, сверкая на холодном зимнем солнце миллионами алмазных граней.
– Какая тишина... – прошептал юноша. – В Иокогаме никогда не бывает настолько тихо. Даже ночью всегда слышно море или порт.
– На севере снег глушит звуки, – Рено едва заметно повела ухом под шапкой. – Он работает как звукоизоляционная губка. Здесь невозможно подобраться бесшумно, если не умеешь скользить по насту.
Она достала из кармана жестяную коробочку, выщелкнула леденец и протянула Ацуши. Тот улыбнулся и послушно взял мятный шарик, отправляя его в рот:
– Спасибо. Куникида-сан звонил, пока ты выходила на перрон в Аомори. Напоминал, чтобы мы отметились в местном филиале Министерства, как только сойдем с поезда.
– Пусть Анго Сакагучи подождет, – отрезала Рено. В ее тоне промелькнула привычная хладнокровная резкость. – Мы здесь не ради отчетов. Сначала — кладбище в районе Тейне. Потом — гора.
***
Муниципальное кладбище западного сектора Саппоро утопало в сугробах по самые верхушки гранитных стел.
Здесь пахло промороженным камнем, сухими ветками туи и ладаном, замерзшим прямо на глиняных чашах. Метель, кружившая над городом с утра, к полудню улеглась, оставив после себя пронзительно-синее, хрустальное небо и мороз в минус пятнадцать градусов.
Ацуши шел чуть позади, утопая ботинками в снегу по щиколотку. Несмотря на теплую куртку с подкладкой, он слегка поеживался от сухого полярного холода, но упрямо нес в руках аккуратный букет из белых хризантем, купленный у вокзала.
Рено шла легко. Ее ноги ступали по насту так, будто под подошвами был ровный деревянный пол: ее врожденный лед отзывался на структуру снега, уплотняя кристаллы ровно настолько, чтобы удерживать вес ее тела.
Она остановилась на дальнем участке, у самой границы березовой рощи, где стояли скромные, невысокие плиты для тех, кого хоронили за счет префектуры.
Номер сорок два. Сектор Б.
На полированном сером граните не было родового герба. Не было даже полного имени. Лишь короткая надпись: *«Неопознанный мужчина, погибший на перевале Тейне 14 января. Покойся с миром».* И дата — десять лет назад.
Рено замерла перед плитой.
Ее темно-синие волосы, выбивавшиеся из-под шарфа, шевелил морозный ветерок. Правый, арктически-голубой глаз девушки смотрел на камень неподвижно, впитывая каждую щербинку на серой поверхности.
Десять лет этот человек лежал здесь, в безымянной земле, в то время как чиновники в Иокогаме закрывали глаза на отчеты лаборатории «С-4», а его дочь превращали в живое орудие массового поражения.
Ацуши молча подошел, опустился на колени прямо в сугроб и положил хризантемы на каменную подставку. Затем достал из кармана деревянную палочку с благовонием, зажег ее от спички и закрепил в расщелине. Тонкая струйка серого дыма потянулась вверх, замерзая на лету белесым инеем.
– Я подожду у ворот, Рено, – тихо сказал парень, поднимаясь и стряхивая снег с колен. – Не торопись.
– Останься, – ее голос прозвучал глухо из-под складок шарфа. – Ты проехал половину страны не для того, чтобы мерзнуть у забора.
Ацуши замер, затем кивнул и отступил на два шага назад, склонив голову в уважительном поклоне.
Рено медленно опустилась на колени перед плитой. Ее правая рука в митенке легла на холодный гранит.
– Здравствуй, отец, – прошептала она.
Слова давались с трудом, словно горло стянуло ледяным жгутом. Она не знала, как его звали. Имя Игараши носила она сама, но было ли это настоящей фамилией ее семьи, или ее придумали кураторы проекта, чтобы внести ребенка в базу данных подопытных, Рампо уточнить не смог — архивы сгорели во время войны с Камуи.
– Я ничего не помню, – продолжила она, глядя на высеченные цифры. – Не помню твоего голоса. Не помню твоего лица. Все эти годы во мне жили только боль, запах гари и чужие приказы. Меня учили сжигать людей и замораживать их кости до хруста. Они хотели сделать из меня монстра. И почти преуспели.
Она расстегнула верхние пуговицы пальто, вытащила титановый жетон и положила его на верхушку надгробного камня. Металлическая звезда легла точно в центр гранитной плиты.
– Но я вернулась, – Рено подняла руку.
Из кончиков ее пальцев вырвалось не пламя ярости и не колючий смертоносный шквал.
Над ее ладонью закружился тонкий, серебристый вихрь. Снежинки, лежавшие на плите, поднялись в воздух, повинуясь мягкому движению ее кисти, и начали плавно оседать на гранит, складываясь в изящные, хрупкие узоры. Лед очистил камень от вековой грязи и птичьего помета, заполнил глубокие трещины чистейшим, прозрачным хрусталем, а затем...
Из центра ее ладони вырвалась крошечная капля сапфирового огня.
Пламя не растопило лед. Оно проникло внутрь замерзшей глади, застыв там негаснущим, мягким синим светом — точно так же, как мерцают полярные сияния над сопками Хоккайдо. На гладкой поверхности гранита проступили аккуратные, глубокие иероглифы, выжженные жаром и тут же запечатанные морозом:
*«Здесь покоится смотритель горы Тейне. Твоя дочь вернулась домой».*
Рено опустила ладонь. Дыхание ее вырывалось густыми клубами пара, но в груди, там, где годами пульсировал искусственно вживленный огонь, разливалось странное, глубокое умиротворение. Огонь больше не пожирал ее ткани. Он подчинялся памяти. Он стал теплом, которое хранило имя мертвого человека от забвения.
Она постояла на коленях еще несколько минут, опустив голову. Затем медленно поднялась, поправила шарф и повернулась к Ацуши:
– Поехали. Нам нужно на вершину до захода солнца.
***
Дорога на гору Тейне петляла среди вековых кедров и лиственниц, укутанных снежными шапками толщиной в человеческий рост.
Старый рейсовый автобус, скрипя цепями на колесах, довез их лишь до подножия канатной дороги, закрытой на зиму из-за аварийного состояния опор. Дальше начиналась старая технологическая тропа, по которой когда-то доставляли припасы на метеорологическую станцию.
Здесь уже не было следов человека. Только цепочки лисьих и заячьих следов пересекали ослепительно-белый покров.
Ветер крепчал с каждым шагом. С Японского моря надвигался тяжелый снежный фронт: небо на западе окрасилось в тревожный, пепельно-лиловый оттенок, а кроны деревьев начали глухо, натужно гудеть.
– Рено-сан! – крикнул Ацуши сквозь вой ветра, придерживая воротник куртки. – Давление падает! Похоже, начинается настоящий буран!
Рено шла впереди. Шапку она сняла и убрала в карман: на открытом воздухе ее темно-синие лисьи уши стояли прямо, безошибочно улавливая структуру надвигающегося циклона. Ее ледяные пряди в волосах мерцали в полумраке, словно оптоволоконные нити.
– Это не просто буран, – отозвалась она, не сбавляя шага. Ее правый глаз блестел арктическим холодом, а фиолетовый левый различал огромную массу теплого морского воздуха, сминающую холодный фронт над вершиной. – Это термическая инверсия. Точно такая же погода была в день аварии. Гора закрывается.
– Может, повернем назад? – предложил юноша, хотя по его лицу было видно, что он пойдет за ней до конца, если она откажется. – В поселке внизу есть гостиница. Переждем ночь!
– Если мы повернем сейчас — я не вернусь сюда никогда, – отрезала она.
Рено сделала глубокий вдох. Морозный воздух обжег легкие, но вместо боли принес дикую, первобытную ясность.
Она вспомнила слова Чуи в темном бункере порта: *«Человеком тебя делают твои поступки прямо сейчас. То, как ты держишь удар».*
Она больше не была той тринадцатилетней девочкой, которая беспомощно замерзала в покореженном металле на обочине перевала. Она была эспером Вооруженного детективного агентства.
– Держись ближе, Ацуши.
Она вскинула обе руки.
– Танец Божественной Кицунэ: Снеголом!
Вокруг их тел мгновенно возникло полупрозрачное куполообразное силовое поле из плотно спрессованных ледяных кристаллов. Ветер, налетевший на тропу с яростью несущегося товарного поезда, с глухим ревом разбился о ледяной щит, огибая их по дуге. Снежные хлопья размером с ладонь бессильно скользили по гладкой поверхности барьера, не касаясь путников.
Ацуши с восхищением посмотрел на сверкающие грани купола.
– Твой лед... он совсем не такой, как в Иокогаме.
– Там он был оружием обороны, – ответила Рено, уверенно шагая вверх по крутому склону. – Здесь он дома. Он знает эту гору лучше, чем я.
Они поднимались еще сорок минут сквозь бушующий белый ад. Вокруг не было видно ни зги — лишь ревущий хаос метели, гнущиеся под тяжестью снега стволы деревьев и глухой рокот далеких лавин в ущельях.
Но на высоте тысячи метров лес внезапно расступился.
Они вышли на широкое скалистое плато, продуваемое всеми ветрами.
В центре площадки, наполовину занесенное сугробами, стояло двухэтажное приземистое здание из грубого железобетона. Его плоская крыша была увенчана ажурной стальной мачтой с замерзшими чашами анемометров, а на фасаде под слоем инея угадывались полустертые буквы: *«Метеорологическая обсерватория Тейне. Сектор 3».*
Здание казалось мертвым. Окна первого этажа были наглухо заколочены металлическими щитами, по углам нависали циклопические трехметровые сосульки, похожие на клыки доисторического чудовища.
Но лисьи уши Рено внезапно дернулись, уловив звук, которого здесь быть не должно было.
Металлический стук. Прерывистый, частый. И слабый, хриплый крик, тонущий в реве бурана.
– Слышишь? – резко остановилась она.
Ацуши напряг слух, его зрачки сузились, превращаясь в тигриные:
– На три часа! Под обрывом возле метеорологической вышки! Там люди!
Они сорвались с места одновременно.
***
Под восточным карнизом плато, где склон круто обрывался в полукилометровую пропасть ущелья, находилась смотровая площадка, огороженная стальными тросами.
Сейчас тросы были сорваны. Огромный снежный надув — козырек весом в несколько десятков тонн — осел, отрезав от безопасной тропы троих человек.
Это были сотрудники местной спасательной службы и метеоролог-стажер в оранжевых комбинезонах. Судя по брошенным на снег портативным измерительным приборам, они поднимались на станцию для плановой консервации датчиков перед началом снежного шторма, но циклон застал их врасплох.
Один из спасателей лежал на снегу, неестественно подогнув ногу — похоже, перелом. Двое других отчаянно пытались забить страховочный крюк в промороженную скалу, но металл крошился, а трещина под их ногами стремительно расширялась.
Карниз был готов рухнуть в бездну в любую секунду.
– Держитесь! – перекрывая вой метели, взревел спасатель, удерживавший веревку. – Эй, кто-нибудь! Нас сносит!
– Они не удержатся! – крикнул Ацуши, на ходу трансформируя ноги в массивные тигриные лапы. – Если карниз сойдет, их утянет на камни!
– Я держу снег, ты забираешь людей! – скомандовала Рено.
В ее голосе не было и тени паники. Проснулся тот самый холодный, абсолютный расчет, который когда-то помог ей выжить в лаборатории, но теперь он был направлен на спасение.
Она подбежала к краю трещины, рухнула на одно колено и вогнала обе руки в снежный пласт по самые локти.
– Танец Божественной Кицунэ: Корни мерзлоты!
Воздух взорвался хрустальным звоном.
Из ее пальцев вглубь нестабильного сугроба устремились тысячи ледяных арматурных стержней — толстых, ветвящихся, как корни древнего кедра. За долю секунды до того, как карниз должен был оторваться от скалы, Рено заморозила влагу внутри снежной массы, превратив рыхлый пласт в монолитную глыбу чистейшего льда, намертво спаянную с базальтовой основой горы.
Трещина замерла. Сползание прекратилось.
– Сейчас! – крикнула она.
Ацуши совершил колоссальный прыжок. Его белое полосатое тело мелькнуло над обрывом. Мощными когтистыми лапами он подхватил раненого спасателя за разгрузочный жилет и одним рывком выбросил его на безопасную скалу за спиной Рено.
Секундой позже он вернулся за вторым, схватив его за пояс, в то время как третий, молодой парень-стажер, попытался перепрыгнуть сам, но поскользнулся на обледеневшем краю.
– А-а-а! – парень сорвался, его пальцы судорожно заскребли по гладкому льду над пропастью.
– Держу! – Ацуши метнулся вперед, но не успевал перехватить руку.
Рено не стала ждать.
Она выдернула левую руку из снега. Из ее ладони вырвался тонкий, гибкий жгут из сапфирового пламени — не сжигающего, а спрессованного в подобие раскаленного хлыста. Жгут с ювелирной точностью захлестнул карабин на спасательном поясе парня. Рено резко дернула на себя, стиснув зубы от вспыхнувшей боли в шраме на животе.
Тело стажера взлетело вверх, перевалило через ледяной гребень и рухнуло в сугроб прямо к ногам Ацуши.
Огненный жгут растаял без следа.
Рено тяжело дышала, пар вырывался из ее рта частыми толчками. Она медленно поднялась на ноги, отряхивая мокрые колени.
Спасенные спасатели сидели на снегу, тяжело хрипя и дикими глазами глядя на своих избавителей: на паренька с тигриными ушами и лапами и на худенькую девушку с темно-синими волосами, из макушки которой торчали настороженные лисьи уши, а правая рука все еще мерцала остаточным лазурным инеем.
– Вы... вы кто такие?.. – выдавил старший спасатель, прижимая к груди сломанную руку товарища. – Откуда здесь эсперы?..
Рено медленно поправила свой длинный темно-синий шарф, скрывая нижнюю часть лица. Затем запустила руку во внутренний карман пальто и достала серебряный значок с гербом в виде сакуры.
– Вооруженное детективное агентство, Йокогама, – спокойно произнесла она. Ее голос звучал ровно, без капли гордыни. – Вход на станцию свободен. Укрывайтесь внутри, буран продлится еще минимум четыре часа.
***
Дверь метеорологической станции поддалась не сразу.
Старый навесной замок на аварийном входе намертво заржавел за годы запустения. Рено лишь на секунду прикоснулась к дужке пальцем, разогретым до температуры плавления чугуна, и металл рассыпался шлаком.
Внутри пахло пылью, сухой штукатуркой, старыми аккумуляторными батареями и машинным маслом — тем самым, из ее полустертых детских воспоминаний.
Пока Ацуши с помощью походной аптечки Йосано накладывал шину на переломанную ногу спасателя и поил пострадавших горячим чаем из термоса, Рено медленно шла по темному коридору второго этажа.
Ее шаги гулко отдавались под низкими бетонными сводами.
Здесь все осталось так, как было десять лет назад. На стенах висели пожелтевшие графики атмосферного давления, диаграммы ветровых нагрузок Японского моря и карты высотных циклонов. На некоторых листах внизу стояла аккуратная подпись чернилами: *«Игараши Т.».*
Игараши Такеши.
Имя всплыло в сознании само — без боли, без судорог, словно упавший с ветки спелый плод.
Она подошла к дальней двери в конце коридора. Над ней висела выцветшая табличка: *«Начальник смены / Лаборатория прикладной метеорологии».*
Рено толкнула дверь. Петли жалобно скрипнули.
Это была небольшая комната с панорамным окном, наполовину засыпанным снегом снаружи. Вдоль стен стояли стеллажи с книгами по физике атмосферы, запыленные осциллографы и деревянный рабочий стол, заваленный журналами наблюдений.
В углу темнела чугунная дровяная печь-буржуйка. Рядом аккуратной стопкой были сложены сухие березовые поленья, словно хозяин вышел всего на час и собирался вернуться, чтобы растопить огонь перед ночным дежурством.
Рено подошла к столу.
Среди пыльных бумаг лежал тяжелый стальной ключ от сейфа, старая кружка с отбитой ручкой и стеклянное пресс-папье, внутри которого был запаян хрупкий кристалл горного хрусталя.
А рядом, прямо по центру суконной подложки, стояла деревянная рамка со стеклом.
Рено протянула дрожащую руку в перчатке и стерла слой вековой серой пыли.
С фотографии на нее смотрели двое.
Высокий, широкоплечий мужчина лет сорока в теплой фланелевой рубашке и вязаной шапке. У него было открытое, обветренное лицо с лучиками морщин вокруг смеющихся глаз и короткая темная бородка с проседью. На его шее на прочном шнурке висел тот самый титановый жетон в виде шестиконечной звезды.
А на его плечах сидела маленькая девочка лет семи.
У девочки были густые темно-синие волосы, заплетенные в две смешные косички, на макушке торчали крошечные, аккуратные лисьи ушки, а лицо сияло от абсолютного, безоблачного счастья. Ее глаза — оба чистые, ясные, без единого шрама — смотрели в объектив с детским восторгом, а в крошечных ладошках она держала слепленного из снега крошечного лисенка, который светился изнутри слабым голубым сиянием.
Снизу на рамке детским, неуверенным почерком было выведено химическим карандашом:
*«Папа и я. Первый день зимы на Тейне».*
Рено медленно опустилась на старый деревянный стул перед столом.
Ее пальцы прижались к стеклу фотографии, очерчивая контуры лица отца.
Она не была чудовищем. Она не родилась в пробирке.
Она была этой маленькой девочкой. Той, которую сажали на плечи, чтобы она доставала до звезд. Той, которую учили не бояться мороза, потому что холод — это просто форма покоя.
– Я помню... – сорвался с ее губ едва слышный шепот.
Слезы хлынули из обоих глаз — и из ледяного правого, и из фиолетового левого, пересеченного страшным рубцом. Они катились по щекам, падали на пыльное сукно стола, оставляя темные круглые крапинки.
Но это были не слезы боли.
Это таял последний, самый глубокий слой мерзлоты, которым она залила свое сердце десять лет назад, чтобы не сойти с ума от пыток и одиночества.
В дверях послышались мягкие шаги.
Ацуши тихо вошел в комнату, остановился у порога и посмотрел на нее. На его лице не было жалости — только тихое, теплое понимание человека, который сам однажды нашел свое место в мире.
– Спасатели связались с базой по аварийной рации, – негромко произнес юноша. – Буран стихает. Утром за ними придет снегоход. Они передали огромное спасибо Агентству.
Рено не обернулась, но ее лисьи уши чуть качнулись в его сторону.
– Ацуши.
– Да?
– Помоги мне растопить печь.
Парень моргнул, затем улыбнулся — открыто и светло:
– С удовольствием.
***
Они сидели на полу перед открытой дверцей чугунной печки, завернувшись в старые шерстяные пледы, найденные в шкафу.
Сухие березовые поленья весело потрескивали, выбрасывая в полумрак комнаты снопы оранжевых искр. Но Рено не вздрагивала от вида огня. Ее рука без перчатки лежала на колене, а пальцы ловили тепло, исходившее от чугуна.
Огонь больше не был врагом. Он был тем, чем и должен был быть с самого начала времен: источником тепла для замерзших путников в холодную ночь.
На столе рядом с зажженной керосиновой лампой стояла фотография в рамке. Рядом лежал титановый жетон метеоролога и серебряный значок следователя Вооруженного детективного агентства.
– Знаешь, – заговорил Ацуши, глядя на танцующие языки пламени, – когда мы вернулись из бункера Мафии, Дазай-сан сказал мне одну вещь про тебя.
Рено повернула к нему лицо. В отблесках огня ее шрам казался мягче, а темно-синие волосы отливали глубоким индиго.
– И что же сказал этот суицидник?
– Он сказал, что самые прочные клинки куются именно так: сначала сталь опускают в ледяную воду, а потом калят в огне. И что если клинок не сломался в процессе — он сможет рассечь саму тьму.
Рено хмыкнула. Звук получился тихим, почти мягким.
– Дазай слишком много говорит красивых слов. На самом деле я просто устала бояться. Всю жизнь я бежала от того, что во мне есть. Сначала от боли. Потом от людей. Потом от собственной силы.
Она достала из кармана жестяную коробочку с мятными леденцами. Посмотрела на нее, подержала на ладони... а затем аккуратно закрыла и убрала в рюкзак.
Ей больше не нужно было глушить ментолом привкус крови и гари.
Во рту был чистый, прозрачный вкус родниковой воды и запах березового дыма.
– Мы вернемся в Иокогаму завтра вечером? – спросил Ацуши.
– Да, – Рено перевела взгляд на темное панорамное окно.
Буран снаружи окончательно стих. За стеклом, умытое штормом, раскинулось бездонное ночное небо Хоккайдо, усыпанное миллиардами ярких, немигающих звезд. Внизу, далеко у подножия горы, мерцали огни мирного ночного Саппоро, сливаясь с линией горизонта.
– Нас ждет работа, – добавила она, и уголки ее губ едва заметно приподнялись в редкой, настоящей улыбке. – Куникида наверняка уже расписал мой график на три месяца вперед.
– Это точно, – тихо рассмеялся Ацуши.
Она подняла руку и коснулась стекла окна.
Под ее пальцами не расцвели смертоносные шипы. Там возникли лишь тонкие, кружевные узоры инея, похожие на ветви цветущей сакуры, сплетенные с хвоей северного кедра.
Игараши Рено больше не была Девятой. Она больше не была призрачной кицунэ из подворотен порта, оставлявшей за собой пепел и смерть.
Она нашла свои корни в мерзлой земле Тейне. Она вернула себе свое имя, свою память и право дышать.
А впереди, за сотни километров к югу, ее ждал город у теплого залива — город, который она теперь по-настоящему могла назвать своим домом.