← Назад к обзору

Кремовый Бисквит Куки

Цена трещины на белой глазури

Хруст прозвучал в тишине зала громче, чем удар погребального колокола.

Это был сухой, беззащитный звук ломающегося бисквита. На белом мраморном полу, усыпанном золотой пыльцой, рассыпались крохотные светлые крошки. Капля прозрачного сахарного сиропа, смешанного со взбитыми сливками, медленно скатилась по тонкому предплечью Крем Бисквита, очерчивая свежую, рваную трещину на глазури.

Перед ним стоял Верховный Архивариус Ониксовой Башни — напыщенное, массивное печенье из пересушенной темной ржи, чьи тяжелые металлические перстни были испачканы чужой глазурью. У ног архивариуса лежали осколки древней кристаллической сферы, служившей фокусом для плетения пространственных барьеров между мирами.

– Презренный воришка! – визгливо, пытаясь заглушить собственный страх перед собравшимися, выкрикнул архивариус, тыча обвиняющим пальцем в растерянное лицо Крем Бисквита. – Ты намеренно подкрался сзади! Ты хотел украсть Сердце Разлома, ты нарушил целостность реликвии! Это диверсия! Ты — лазутчик, посланный разрушить мирный совет! Посмотрите на него! Эта приторная дрянь нарочно толкнула меня под руку!

Крем Бисквит стоял, прижимая поврежденную руку к груди. В его круглых, ясных глазах не было ни капли злобы — лишь детское изумление и глупая, невыносимая для свидетелей боль. Он всего лишь хотел подать архивариусу выпавший из свитка пергамент. Он просто подошел, пахнущий теплым утренним молоком и ванилью, неся покой, а в ответ получил сокрушительный удар тыльной стороной тяжелой латной перчатки.

– Я... я не трогал сферу... – тихо, с легкой дрожью в голосе произнес Крем Бисквит. – Я лишь хотел поднять бумагу... Простите, если я напугал вас...

Он извинялся. Будучи раненым, оклеветанным и униженным, он находил в себе силы просить прощения за то, что оказался слишком близко.

И в эту секунду температура в зале упала до абсолютного нуля, чтобы мгновение спустя вспыхнуть адовым пламенем.

Десять пар глаз уставились на архивариуса. И в каждом из этих взглядов читался смертный приговор, которому тесно было в рамках обычного физического мира.

– Отойди от него. Немедленно, – голос Пьюр Ваниллы звучал так тихо, что едва перекрывал шелест его одежд.

Но в этом звуке не осталось ни следа прежнего смирения. Светлейший правитель шагнул вперед, распахивая оба глаза: золотой и небесно-голубой зрачки сияли такой ослепительной, подавляющей святостью, что тени в углах зала зашипели и растворились. Ванильный посох с цветком орхидеи задрожал в его ладони. Джем Души на груди целителя пульсировал мощью, готовой испепелить саму душу обидчика.

– Пьюр Ванилла, отойди сам, – прогремел низкий, гулкий бас.

Дарк Какао уже стоял впереди. Огромный правитель Севера даже не стал обнажать темный клинок полностью — одного движения тяжелого наплечника хватило, чтобы архивариус отлетел к колонне от одной лишь ударной волны сгустившейся ярости.

– Ложь, – отчеканил Дарк Какао, и его фиолетовые глаза горели холодной, безжалостной ненавистью. Его мысль была кристально чиста: *«Этот чистый дух не способен на предательство. Я вырвал из своего сердца собственную плоть и кровь за измену, но здесь... здесь нет греха. Этот червь поднял руку на единственное существо, рядом с которым смолкает вой моих метелей»*. – Твои пальцы коснулись его. Твоя грязь осквернила его плоть. За ложное обвинение в моем королевстве вырывают язык. За удар по беззащитному — отсекают руки.

– Ха-ха... А-ха-ха-ха! Ой, держите меня, мои черничные помпоны лопнут от восторга!

Шадоу Милк не вышел — он материализовался прямо из воздуха между архивариусом и разбитой сферой. Его арлекиновый наряд трепетал от вихря потусторонней силы, зубы обнажились в оскале такой первобытной злобы, что пространство вокруг него пошло синими трещинами обмана.

– Спектакль одного актера! Браво! Превосходно сыгранная трагедия невинной жертвы! – прошипел шут, мгновенно оказавшись в сантиметре от трясущегося лица архивариуса. Коготь Шадоу Милка нежно, почти любовно коснулся горла темного печенья. – Но видишь ли, мерзкая ты букашка... Сценарий этого театра пишу я. И в моем финале лжецы захлебываются собственной требухой. Ты посмел разбить глазурь на моем маленьком совершенстве? Ты обвинил его во лжи — меня, повелителя обмана, ты решил переиграть в моем же искусстве?!

– УБЕРИСЬ С ДОРОГИ, ШУТ! ОН МОЙ!

Яростный рев буквально снес иллюзорные чары. Питая Дракон ворвался в круг, не сдерживая драконьей ипостаси. Воздух вокруг него пошел маревом от чудовищного жара, ало-зеленый хвост хлестнул по полу, дробя мрамор в щебень. Щелевидные глаза рептилии пылали первобытным огнем.

– Ты... крошечный, вонючий комок прелого зерна! – рычал Питая, чьи острые белые клыки источали струйки дыма. Он едва сдерживал себя, чтобы не сорваться на Крем Бисквита — не от злости, а от панического, ревностного ужаса при виде капель сладкого крема на полу. Внутри воина клокотала буря: *«Он слаб! Он не должен был стоять рядом с этим мусором! Я должен был закрыть его! Я оторву этому слизняку голову за каждую крошку!»* – Я сожгу тебя заживо! Я развею твой пепел над Долиной Драконов!

– Стоять, ящерица, – внезапно раздался тяжелый, раскатистый рык, от которого задрожали несущие своды.

Бернинг Спайс сделал один тяжелый шаг. Исполинский Парашу со свистом опустился, расколов пол ровно в дюйме от сапога архивариуса. Зверь Разрушения навис над смертным, и запах раскаленных специй, вечной бойни и гари заполнил зал. На лице Бернинг Спайса не было даже привычной безумной ухмылки — только свирепое, хищное бешенство.

– Ты посмел коснуться того, что дает мне покой? – тихо прорычал великан, и его спутанная черная грива шевельнулась, словно живая. Красный Джем Души на его обнаженной терракотовой груди пылал багровым маревом. – Я уничтожал цивилизации за меньшее. Я разрушал континенты просто от скуки. Но тебя... тебя я буду ломать медленно. Косточка за косточкой. Крошка за крошкой.

– Какое плебейское варварство, – раздался холодный, текучий голос.

Лотос Дракон скользнул вперед на своем бирюзовом хвосте. Его мандолина замолчала, но воздух завибрировал от ультразвуковой волны ярости. Тонкие глаза Лотоса сузились, превратившись в две ледяные щели.

– Лотосовый Рай не приемлет уродства, – шелковым, но смертоносным тоном произнес он. – Твой поступок — верх безвкусицы и низости. Ты испортил произведение искусства. Крем Бисквит совершенен, его аура чиста, как родниковая вода на рассвете. Ты же — грязь на подошве. Я выпью твою жизненную силу до капли, чтобы восполнить ту глазурь, которую ты посмел расколоть.

– Ты не имеешь права судить его один, Лотос! – золотой посох Ананаса ударил о плиты, создавая ослепительный барьер, оттесняющий и Лотоса, и Бернинг Спайса.

Четыре золотых крыла Ананаса распахнулись во всю мощь, его глаза сверкали зелено-золотым пламенем царственного высокомерия.

– Этот смертный находится под моей абсолютной эгидой! Остров Ананаса объявляет смертную казнь за покушение на сокровище короны! – Ананас смерил архивариуса испепеляющим взглядом, полным яда. Но стоило ему скосить глаза на Крем Бисквита, как в его властном сердце кольнула острая, собственническая боль: *«Он ранен. Его хрупкое тело... Как этот червь посмел?! Я унесу его на свой остров, я запру его в золотой клетке, где ни одна тварь не посмеет даже взглянуть на него без моего дозволения!»* – Убирайтесь все! Я сам разорву этого нечестивца на части!

– Хи-хи... А крылышки летучих мышей не хотите в глотку?! – завопила Личи Дракон, вылетая вперед.

Ее миловидное личико исказилось гримасой чистой злобы, маленькие кулачки сжались. Стая призрачных летучих мышей закружила над головой архивариуса, царапая его кожу острыми когтями.

– Гадкий! Мерзкий мешок с мукой! – визжала Личи. – Ты ударил моего Бисквитика! Ты обвинил его в том, чего он не делал! Я вырву твои уши, я заставлю тебя сожрать эти осколки, а потом станцую на твоих останках!

– Замолчите. Все.

Одно это слово заставило содрогнуться даже величие Зверей.

Сайлент Салт вышел из тени. Падший рыцарь двигался неслышно, но за ним тянулся шлейф из серого, разъедающего пепла и мертвой соли. Его шлем в виде черепа был опущен. Сквозь узкие прорези не было видно глаз — лишь бесконечная, ледяная бездна раскаяния и ненависти к миру.

Свет Безмолвия на его груди вспыхнул ониксовым огнем.

– В этом мире больше нет справедливости, – мертвенно-спокойно произнес рыцарь, вынимая зазубренный темный меч. Клинок коснулся плеча застывшего от ужаса архивариуса, и на дорогой ткани мантии тут же проступил едкий, выжигающий волокна соляной налет. – Ты искал виновного, чтобы скрыть свою собственную неловкость. Ты разбил сферу сам, а потом выместил трусость на том, кто чище утренней росы. Соль разъест твои раны, смертный. И твой крик не услышит ни одно божество.

Архивариус упал на колени, парализованный первобытным ужасом. Девять величайших сил вселенной окружили его, готовые разорвать на атомы. Но они не нападали сразу лишь по одной причине — они яростно, ревниво спорили взглядами, кто именно нанесет первый удар, кто заберет право отомстить за сломанный бисквит.

– Я сожгу его! – рычал Питая.

– Я развею его иллюзиями безумия! – скалился Шадоу Милк.

– Его душа принадлежит Раю, как и право возмездия! – холодно требовал Лотос.

– Отойдите все, он падет от клинка темного правосудия! – гремел Дарк Какао.

Но истинный кошмар опустился в зал лишь тогда, когда заговорил десятый.

– Довольно.

Лонган Дракон не повышал голоса. Он не делал резких движений. Но пространство вокруг него изогнулось. Вся хроносфера замерла: трепещущие крылья Личи замедлили ход, искры огня Питайи повисли в воздухе, словно рубиновые бусины.

Восемь глаз Дракона Слоновой Кости обратились на архивариуса. Два лица, два на крыльях и четыре парящие сферы сомкнулись в единый геометрический узор абсолютного суда.

– Ты осмелился утверждать, что это создание порочно, – голос Лонгана звенел древним величием, не допускающим возражений. Он медленно подошел к стоящему на коленях обвинителю. Белоснежные одеяния дракона не шевелились. – Ты обвинил его в порче того, что сам же и сломал. Но страшнее этого... ты осквернил совершенство.

Лонган взглянул на Крем Бисквита. В глубине его холодных, расчетливых мыслей, обычно занятых планами геноцида несовершенных печений, промелькнула незнакомая, царапающая вспышка: *«Он хрупок. Недопустимо хрупок. Одно движение невежды — и эта гармония исчезнет навсегда. Я не позволю низшим созданиям прикасаться к нему. Он останется в моем дворце. Навсегда. В колыбели из слоновой кости, где время застынет, оберегая его от подобной грязи»*.

– Ты недостоин даже того, чтобы быть пеплом под нашими ногами, – произнес Лонган архивариусу. Свет в его парящих сферах стал ослепительно-белым, зловещим. – Твоя плоть, твоя ложь и твой страх останутся здесь навечно. В назидание всякому, кто забудет свое место.

Серый камень начал медленно, неотвратимо расползаться от подошв архивариуса вверх по его голеням. Предатель открыл рот в беззвучном крике, но связки уже каменели под взором Дракона Слоновой Кости.

– Стой! Пожалуйста, Лонган, подожди!

Сквозь стену смертоносной ауры, сквозь ярость драконов, темное пламя зверей и ослепительный гнев героев пробился тихий, дрожащий голос.

Крем Бисквит сделал шаг вперед.

Он споткнулся, но тут же — быстрее, чем кто-либо мог среагировать — к нему метнулись сразу трое.

Дарк Какао подставил затянутую в латы руку, не давая ему упасть, но удерживая так бережно, словно держал тончайший хрусталь. Пьюр Ванилла мгновенно опустился на колени рядом, его ладони засветились теплым золотым ореолом, осторожно окутывая треснувшее плечо бисквита исцеляющей патокой.

– Не двигайся, прошу тебя, – прошептал Пьюр Ванилла, и в его глазах блестели настоящие слезы сострадания и подавленной ярости на весь мир. – Твоя глазурь... тебе больно. Позволь мне залечить это.

– Моя магия сделает это лучше! – тут же ревниво огрызнулся Шадоу Милк, опускаясь с другой стороны и пытаясь коснуться раны своими шелковыми пальцами, но Дарк Какао оттолкнул его широким наплечником.

– Не прикасайся к нему своими грязными руками, скоморох, – глухо рыкнул северный король, заслоняя Крем Бисквита собой от остальных.

– Уйди, старик! Я лично отнесу его в горячие источники, они сплавят бисквит заново! – зарычал Питая, наступая и сверкая клыками на Дарк Какао.

– В твоих источниках он просто растает, безмозглая ящерица! – фыркнул Ананас, пытаясь отодвинуть Питайю крылом. – Отойдите все! Я вызову лучших лекарей с Острова!

– Тише... пожалуйста... – Крем Бисквит поднял здоровую руку и коснулся тяжелой перчатки Дарк Какао.

Прикосновение было невесомым. Но правитель Севера замер, словно пораженный громом. Жгучий холод его одиночества мгновенно отступил под волной сливочного тепла.

Крем Бисквит повернул бледное лицо к Лонгану. Сферы Дракона Слоновой Кости дрогнули, процесс окаменения архивариуса, дошедший до пояса, замер.

– Не убивайте его, – тихо попросил Крем Бисквит. Голос его звучал чисто, без фальши. – Он просто испугался. Сфера была древней и ценной, он боялся наказания... Поэтому он разозлился на меня. Боль пройдет. Магия Пьюр Ваниллы... она уже помогает. Смотрите, трещина затягивается.

На глазах у потрясенных полубогов золотистый свет Ваниллы смешивался со сливочной глазурью. Крем Бисквит не просто исцелялся — его тело само принимало магию, усиливая ее, превращая свет в мягкий, бархатный бальзам. Боль уходила, сменяясь тем же безмятежным ароматом свежевыпеченного теста и теплого молока, который сводил их всех с ума.

– Ты... ты защищаешь того, кто поднял на тебя руку? – глухо спросил Бернинг Спайс, сжимая рукоять Парашу до скрипа в суставах. В его глазах дикая ярость сменилась глубоким, экзистенциальным недоумением. Он привык, что слабые молят о пощаде или требуют мести. Но это печенье... оно было другим. Оно было тем единственным островком чистоты, который Бернинг Спайс не хотел уничтожать. Который он хотел спрятать за своей широкой спиной от всего остального хаоса.

– Месть не вернет сферу, – тихо ответил Крем Бисквит, слабо улыбнувшись исполину. – И не сделает мою глазурь слаще. Если вы уничтожите его... в воздухе останется только гарь и соль. А я хочу, чтобы здесь пахло покоем.

Сайлент Салт медленно опустил меч. Черные доспехи рыцаря перестали дымиться тлеющим пеплом. Под шлемом-черепом раздался тяжелый, прерывистый вздох.

– Ты слишком чист для этой земли, – шепнул падший рыцарь, и в его голосе сквозила такая отчаянная, болезненная нежность, что даже Личи перестала верещать. – Мы не заслуживаем быть рядом. Но мы не позволим никому забрать этот свет.

Лонган Дракон долго, невыносимо долго смотрел в глаза Крем Бисквита. Восемь его глаз моргнули. Магия времени отпустила зал, но архивариус так и остался стоять — полуживой, полукаменный истукан, чьи ноги навсегда вросли в плиты, а разум был сломлен пережитым ужасом.

– Он не умрет, – холодно произнес Лонган, отводя взгляд, в котором бушевала непривычная для него буря сомнений и ревности. – Но он останется здесь, вросший в камень, как вечное напоминание. Такова моя воля.

– Хи-хи, поделом дураку! – захихикала Личи, но тут же подлетела вплотную к Крем Бисквиту, ревниво отталкивая руку Шадоу Милка, который все еще пытался поправить воротник пострадавшего. – Эй, сладенький! Посмотри на меня! Тебе ведь лучше, правда? Я была готова выцарапать ему глаза ради тебя! Скажи, я ведь лучше этих громил?

– Не смей клянчить похвалу, летучая мышь, – проворчал Питая, скрестив руки на груди и отвернувшись, хотя кончик его хвоста нервно подергивался, выдавая дикое облегчение от того, что Бисквит снова улыбался. – Я бы справился лучше. Одним ударом хвоста.

– Твой удар разнес бы полздания, невежда, – надменно бросил Ананас, встав по правую руку от Крем Бисквита и расправив золотые крылья так, чтобы полностью заслонить его от ветра и чужих глаз. – Ему нужна царственная защита. Мой остров ждет.

– Он никуда не поедет, – отрезал Дарк Какао, не выпуская тонкие пальцы Крем Бисквита из своей ладони, хоть и держал их с величайшей осторожностью. – Его безопасность — забота воинов Севера.

– О, как вы все предсказуемы! – закатил разноцветные глаза Шадоу Милк, крутясь вокруг них на одной ножке. – Драконы, короли, звери... Вы все хотите запереть его! А наш милый Бисквит просто хочет дышать! И быть со мной, разумеется. Ведь только со мной ему никогда не будет скучно!

– Замолчи, шут, – хором оборвали его Лотос, Питая и Бернинг Спайс.

Крем Бисквит тихо рассмеялся — легко, беззаботно, словно и не было секунду назад нависшей над залом тени смерти. Этот смех прозвучал как благословение, смывая остатки ярости и сглаживая углы их чудовищных характеров.

Они стояли вокруг него — десять великих, опасных, сломленных и гордых созданий. Они все еще ненавидели друг друга, они буравили соперников взглядами, полными жгучей, собственнической ревности, готовые в любой момент сцепиться за право быть ближе. Но пока его тонкие пальцы источали аромат свежих сливок, пока его мягкая глазурь хранила идеальный баланс их бушующих душ, они держали строй.

Они стали его щитом. Стеной, которую не посмеет перешагнуть ни один смертный и ни один бог. Потому что цена даже крошечной трещины на его бисквите теперь была слишком хорошо известна каждому в этом мире.