← Назад к обзору

крик

Танец на лезвии бритвы

Дэнни чувствовал, как внутри него закипает что-то темное, вязкое и совершенно неуправляемое. Это не был тот холодный, расчетливый гнев, который он испытывал, надевая маску. Это была раскаленная лава, сжигающая его изнутри. Прошло две недели с той ночи на лесопилке. Две недели тишины.

Элизабет его игнорировала.

Она не просто не отвечала на звонки. Она стерла его из своей жизни с той же пугающей эффективностью, с какой он когда-то стирал следы своих преступлений. Она сменила замки, установила новую систему безопасности (которую он, разумеется, взломал за десять минут, но сам факт!) и, что самое невыносимое, проходила мимо него на улице, словно он был прозрачным. Словно он был всего лишь тенью, отброшенной старым дубом у её дома.

– Ты не можешь просто так вычеркнуть меня! – прорычал он, сжимая руль своей машины до хруста.

Он наблюдал за ней из своего обычного укрытия. Элизабет вышла из супермаркета, неся два тяжелых пакета. На ней были короткие шорты и свободная футболка, волосы были небрежно собраны в пучок. Она выглядела такой живой, такой настоящей и такой чертовски недосягаемой.

Дэнни знал, что убийцы не должны любить. Любовь — это слабость, это дыра в броне, это лишняя улика. Но то, что он чувствовал к Элизабет, трудно было назвать любовью в привычном понимании. Это была одержимость, смешанная с благоговением и диким, первобытным желанием подчинить её себе. Она дразнила его самим своим существованием. Тем, как она спокойно пила утренний кофе, зная, что он смотрит на неё через объектив бинокля.

– Моя маленькая дрянь, – прошептал он, и в этом шепоте было столько же нежности, сколько и угрозы. – Ты думаешь, что победила? Думаешь, раз я спас тебя, то стал ручным псом?

Ему хотелось ворваться к ней, прижать её к стене и сжимать её тонкое горло до тех пор, пока в её глазах не появится хоть какой-то проблеск узнавания. Не ужаса, нет — он хотел видеть страсть, признание его власти. Он хотел придушить её «чуть-чуть», ровно настолько, чтобы она поняла: он всё еще хищник. Но каждый раз, когда он представлял её бледное лицо и затухающий взгляд, сердце предательски сжималось.

Он любил её. И это было его личным адом.

Вечером того же дня он не выдержал. Он не стал надевать маску — сегодня он хотел, чтобы она видела Дэнни, а не Призрачное лицо. Он пробрался в её дом через окно в ванной, которое она «забыла» закрыть (или оставила открытым специально, чтобы поиздеваться?).

Элизабет сидела в гостиной, читая книгу. Она даже не вздрогнула, когда он вошел в комнату, прислонившись к дверному косяку.

– Ты снова нарушаешь границы частной собственности, Дэнни, – произнесла она, не переворачивая страницу. – Это становится скучным.

– Скучным? – он в два шага преодолел расстояние между ними и вырвал книгу из её рук. – Я спас тебе жизнь! Я убил ради тебя единственного человека, который понимал меня! А ты ведешь себя так, будто я — назойливый коммивояжер!

Элизабет медленно подняла на него глаза. В них не было страха. В них была та самая ледяная уверенность, которая сводила его с ума.

– Ты не спасал меня, Дэнни. Ты спасал свою игрушку. И не льсти себе — ты убил его, потому что он мешал тебе наслаждаться твоим маленьким спектаклем.

– Ты обратишь на меня внимание, Элизабет, – он наклонился к ней, его лицо было в дюймах от её. – Клянусь, я заставлю тебя снова смотреть на меня так, как в ту ночь на кухне.

– Как на побитую собаку? – она приподняла бровь. – Дэнни, ты жалок в своем стремлении к драме. Ты хочешь, чтобы я тебя боялась? Или чтобы я тебя жалела? Определись уже.

Он схватил её за плечи, встряхнув.

– Я хочу, чтобы ты знала: я могу уничтожить всё, что тебе дорого! Я могу...

– Что ты можешь? – она вдруг резко встала, заставив его отступить. – Убить меня? Ну же, Дэнни. Твой нож у тебя в кармане. Я чувствую его запах — сталь и масло. Давай. Сделай это. Закончи свой шедевр.

Дэнни замер. Его рука инстинктивно дернулась к карману, но пальцы словно парализовало. Он смотрел на её шею, на бьющуюся жилку, и понимал, что не сможет. Он был пойман в ловушку собственной привязанности.

– Не можешь, – констатировала Элизабет, и в её голосе проскользнула странная нотка, почти похожая на разочарование. – Ты стал слабым. Ты думаешь, что ты — единственный маньяк в этой комнате, Дэнни?

Она подошла к нему вплотную, и теперь уже он чувствовал себя жертвой.

– Ты думаешь, почему я так спокойна? Почему меня не пугают твои звонки и твои ножи? – она усмехнулась, и эта усмешка была страшнее любой маски. – Вудсборо полон легенд о Билли Лумисе и Стью Мэйхере. Но у каждой семьи есть свои маленькие скелеты.

Дэнни нахмурился, не понимая, к чему она клонит.

– О чем ты говоришь?

Элизабет отошла к окну, глядя на темную улицу.

– Мне было восемь, – начала она тихим, бесцветным голосом. – Мой отец... он не был хорошим человеком. Когда он выпивал, он превращался в нечто похуже твоего Призрачного лица. Мама запиралась в ванной, а я пряталась под кроватью. Но однажды он нашел меня.

Дэнни слушал, затаив дыхание. Этого не было в её досье. Этого не знали социальные службы.

– У него в руках была разбитая бутылка, – продолжала она. – Он кричал, что я — обуза, что я испортила ему жизнь. Он замахнулся... и я просто выставила руки вперед. На столе лежал тяжелый чугунный подсвечник. Я не думала. Я просто хотела, чтобы он перестал кричать.

Она обернулась к Дэнни. Её лицо было абсолютно спокойным, но в глубине зрачков плясали тени прошлого.

– Удар пришелся прямо в висок. Он упал мгновенно. Крови было немного, Дэнни. Меньше, чем в твоих фильмах. Он просто затих. Мама сказала полиции, что он оступился и ударился о край камина. Ей поверили — все знали, какой он был алкаш.

Дэнни почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он смотрел на эту хрупкую девушку и видел в ней не жертву, а родственную душу. Тьму, которая была глубже и древнее его собственной.

– Ты... ты убила его, – прошептал он.

– Это была самооборона, – она пожала плечами. – Но в тот момент, когда я смотрела на его тело, я не чувствовала раскаяния. Я чувствовала тишину. Такую прекрасную, глубокую тишину. С тех пор ни один крик, ни одна угроза не могут меня напугать. Я уже видела смерть в лицо, Дэнни. И это лицо было моим собственным.

Она подошла к нему и нежно провела ладонью по его груди, там, где бешено колотилось сердце.

– Так что не пытайся меня запугать. Ты — любитель, играющий в кино. А я — реальность, которая выжила.

Дэнни перехватил её руку и прижал к своим губам. Его охватил экстаз. Она была идеальна. Она была не просто «последней девушкой» — она была его королевой, его темным отражением.

– Элизабет, – выдохнул он, падая перед ней на колени. – Я не хочу тебя пугать. Я хочу быть с тобой. Мы могли бы...

– Мы ничего не могли бы, Дэнни, – она резко отдернула руку. – Ты мне не ровня. Ты всё еще прячешься за маской и правилами. Ты зависим от моего внимания. Ты — раб своей любви ко мне. А я? Я свободна.

Она направилась к выходу из комнаты.

– Уходи, Дэнни. И не возвращайся, пока не поймешь, что настоящая власть — это не нож у горла. Это умение заставить нож опуститься, даже не касаясь его.

– Я не уйду! – крикнул он ей в спину. – Я докажу тебе! Я сделаю что угодно!

Элизабет остановилась в дверях и обернулась.

– Что угодно? Тогда завтра на завтрак я хочу круассаны из той пекарни на другом конце города. И не вздумай их украсть. Купи их как нормальный человек.

Она ушла, оставив его в темноте гостиной. Дэнни стоял, тяжело дыша, и чувствовал, как его ярость превращается в болезненное обожание. Она дразнила его, она унижала его, она играла им, как кошка с полудохлой мышью. И он ненавидел себя за то, что это доставляло ему почти физическое удовольствие.

– Ты получишь свои круассаны, – прошептал он в пустоту. – А потом ты получишь меня. Всего меня.

Он понимал, что она не такая простая. Она была хищницей покруче него. И это осознание только подогревало его безумную любовь. Он готов был ползать у её ног, готов был убивать по её приказу или, что еще сложнее, не убивать вовсе.

Дэнни вышел через ту же ванную, чувствуя себя странно окрыленным. Его «крошка» оказалась монстром. И это было самое прекрасное, что он когда-либо узнавал.

На следующее утро он стоял в очереди в пекарне. На нем была обычная одежда, он вежливо улыбался продавщице, но внутри него бушевал шторм. Он представлял, как Элизабет будет откусывать круассан, как крошки упадут на её губы...

Он был одержим. Он был болен. И он знал, что она это знает.

Когда он пришел к её дому с пакетом выпечки, она ждала его на крыльце. На ней было легкое летнее платье, и она выглядела как само воплощение невинности.

– Ты вовремя, – сказала она, принимая пакет.

– Элизабет, – он попытался взять её за руку, но она ловко уклонилась.

– Спасибо, Дэнни. А теперь иди. Мне нужно готовиться к занятиям.

– И это всё? – его голос дрогнул от обиды. – Я проехал через весь город!

– Ты сделал то, что я просила, – она улыбнулась, и в этой улыбке была чистая сталь. – Это первый шаг к тому, чтобы я перестала тебя игнорировать. Может быть, через неделю я позволю тебе выпить со мной чаю. Если будешь хорошо себя вести.

Она закрыла дверь прямо перед его носом.

Дэнни стоял на крыльце, сжимая кулаки. Ему хотелось выбить эту дверь, ворваться внутрь и показать ей, кто здесь главный. Но он знал — если он это сделает, он потеряет её навсегда. Она не боялась его силы. Она презирала его слабость.

– Ты играешь с огнем, Элизабет Миллер, – прошептал он, глядя на закрытую дверь. – Но ты забываешь, что я — тот, кто принес спички.

Он развернулся и пошел к своей машине. Он будет ждать. Он будет служить. Он будет играть по её правилам, пока не найдет способ создать свои. Потому что теперь это была не просто слежка. Это была война двух поломанных душ, и Дэнни был готов сражаться до последнего вздоха.

Он сел в машину и включил радио. Играла какая-то попсовая мелодия, но в его голове звучал только её голос: «Я уже видела смерть в лицо, Дэнни. И это лицо было моим собственным».

– Мы еще посмотрим, чье лицо станет финальным в этом фильме, любимая, – сказал он, заводя двигатель.

В его глазах снова вспыхнул тот самый огонек безумия, но теперь он был направлен не на разрушение, а на созидание их общего, извращенного будущего. Он знал, что она следит за ним через окно. Он чувствовал её взгляд на своей спине.

И это было лучшее чувство в мире.

Элизабет действительно стояла у окна, приоткрыв штору. Она смотрела, как его машина отъезжает от дома, и медленно жевала круассан.

– Глупый, глупый Дэнни, – тихо произнесла она. – Ты думаешь, что ты охотник. Но ты даже не заметил, как сам залез в клетку.

Она коснулась шрама на своем запястье — старого следа от той самой бутылки. Её отец был первым, но она знала, что Дэнни не будет последним, кто попытается её сломать. Разница была лишь в том, что Дэнни ей нравился. Нравился своей преданностью, своим безумием и тем, как легко он поддавался её манипуляциям.

Она не боялась его ножа. Она боялась только скуки. А с Дэнни скучно точно не будет.

– Ну что ж, Призрак, – она улыбнулась своему отражению в стекле. – Давай посмотрим, как долго ты сможешь танцевать на моем лезвии.

Город Вудсборо спал, не подозревая, что в одном из его тихих домов рождается нечто гораздо более опасное, чем очередной убийца в маске. Рождался союз двух хищников, один из которых еще не осознал, что он уже пойман. А другая... другая просто наслаждалась завтраком.