← Назад к обзору

Кризис

Хрупкое перемирие

Неделя тишины — это много или мало? Для Сону это время превратилось в бесконечный, тягучий кисель, в котором он барахтался, пытаясь не захлебнуться. Квартира, когда-то казавшаяся тесной от их общего смеха и разбросанных вещей, вдруг расширилась до размеров холодного ангара. Хисын ушел в прошлую субботу, забрав только самое необходимое. Без скандала. Без битья посуды. Просто посмотрел в глаза и сказал: «Нам нужно выдохнуть, Сону-я. Давай дадим друг другу неделю. Семь дней без звонков, без сообщений. Просто чтобы понять, кто мы друг без друга».

Сону согласился, потому что его гордость не позволила ему вцепиться в рукав чужого пальто. Он кивнул, стоя у окна, и смотрел, как высокая фигура Хисына исчезает в сумерках двора.

Первые три дня Сону доказывал себе, что ему отлично живется одному. Он заказывал острую еду, которую Хисын не любил, смотрел дурацкие шоу до четырех утра и не мыл чашки сразу после кофе. Но к четвертому дню вкус еды стал картонным. К пятому — тишина начала звенеть в ушах. Он ловил себя на том, что поворачивает голову к двери каждый раз, когда слышит шум лифта в коридоре.

Рыжие волосы потускнели, под зелеными глазами залегли тени. Сону ненавидел себя за эту слабость. Он ведь «лис», он сильный, у него есть характер. Но оказалось, что его характер был прочно сплетен с характером Хисына, и теперь, когда эту нить выдернули, он просто рассыпался.

Седьмой день подходил к концу. На часах было девять вечера. Сону сидел на диване, обняв колени, и смотрел на экран выключенного телевизора. Он не знал, придет ли Хисын сегодня или решит, что неделя — это только начало конца. Страх сковывал горло. А вдруг Хисыну понравилось быть одному? Вдруг он понял, что без вечных претензий Сону, без его ревности и колючих шуток жизнь стала легче?

Внезапный звук поворота ключа в замке заставил Сону вздрогнуть так сильно, что он чуть не свалился с дивана. Сердце пустилось в галоп, ударяя в ребра.

Дверь распахнулась почти с грохотом. В прихожую ворвался Хисын. Он выглядел так, будто бежал марафон: волосы в беспорядке, куртка расстегнута, дыхание тяжелое и прерывистое. Он даже не разулся, просто замер в дверях гостиной, впиваясь взглядом в Сону.

– Семь дней, – выдохнул Хисын, и его голос дрогнул. – Это были самые длинные семь дней в моей жизни.

Сону хотел сказать что-то язвительное, хотел спросить, почему он так поздно, но слова застряли в горле. Он просто медленно поднялся с дивана, чувствуя, как начинают дрожать руки.

– Ты... ты пришел, – только и смог выдавить он.

Хисын преодолел расстояние между ними в два широких шага. Он не просто подошел — он буквально обрушился на Сону, хватая его за плечи и притягивая к себе с такой силой, что у того перехватило дыхание.

– Я чуть с ума не сошел, – зашептал Хисын, утыкаясь носом в шею Сону. – Я запрещал себе писать тебе. Я удалял черновики сообщений каждые пять минут. Сону-я, прости меня. Прости, что я был таким идиотом, что отдалялся, что заставлял тебя сомневаться.

Прежде чем Сону успел ответить, Хисын начал осыпать его лицо поцелуями. Это было похоже на лихорадку. Он целовал его лоб, виски, закрытые веки, кончик носа. Его губы были горячими, а руки, сжимавшие талию Сону, подрагивали от напряжения.

– Хисын, подожди... – Сону попытался отстраниться, чтобы заглянуть ему в лицо, но старший не давал.

– Нет, послушай, – Хисын прервался на секунду, его ладони теперь бережно сжимали щеки Сону. – Я был в той пустой квартире, которую снял на неделю, и понял, что там нет жизни. Там просто стены. Жизнь здесь, где ты злишься на меня, где ты ворчишь из-за немытой посуды, где ты смотришь на меня так, будто я — весь твой мир. Я не хочу свободы, если в ней нет тебя.

Сону почувствовал, как по щекам потекли слезы. Весь его напускной холод испарился, оставляя только оголенную боль и безграничную любовь.

– Ты напугал меня, – всхлипнул Сону, хватаясь за лацканы куртки Хисына. – Я думал, ты не вернешься. Я думал, ты понял, что я слишком сложный для тебя.

– Ты — мой, – отрезал Хисын, и в его голосе прозвучала та самая решительность, которая когда-то покорила шестнадцатилетнего Сону. – Сложный, колючий, вредный — какой угодно. Но мой.

Он снова приник к его лицу, целуя соленые дорожки слез на щеках. Хисын действовал так, словно пытался «зацеловать» каждую обиду, которую он нанес младшему за последние месяцы. Его губы коснулись уголка рта Сону, задержались там, а потом накрыли его губы в глубоком, отчаянном поцелуе.

В этом поцелуе не было осторожности их прошлого примирения. В нем была жажда, накопленная за неделю разлуки, и страх потери, который наконец-то отступил. Сону ответил с той же неистовостью, запуская пальцы в темные волосы Хисына, притягивая его максимально близко, желая буквально врасти в него.

Когда они наконец оторвались друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, Хисын прижался своим лбом к лбу Сону.

– Я люблю тебя, – прошептал он. – Больше, чем три года назад. Больше, чем вчера.

– Если ты еще раз предложишь сделать перерыв, я тебя покусаю, – пробормотал Сону, хотя его пальцы нежно поглаживали затылок Хисына. – Настоящие лисы не делают перерывов, они просто вцепляются в горло.

Хисын тихо рассмеялся, и этот звук стал для Сону лучшей музыкой.

– Обещаю, никаких перерывов. Только мы.

Они стояли посреди комнаты, окутанные мягким светом торшера. Кризис не испарился по мановению волшебной партнерской палочки — им всё еще предстояло учиться слушать друг друга, справляться с бытом и не давать ревности выжигать всё внутри. Но сейчас, глядя в сияющие зеленые глаза Сону, Хисын знал: они справятся. Потому что эта привязанность, зародившаяся в шестнадцать и восемнадцать лет, переросла в нечто гораздо более мощное и зрелое.

– Ты голодный? – спросил Сону, вытирая остатки слез рукавом свитера. – Я ничего не готовил, в холодильнике только йогурт и половинка лимона.

– Я хочу только спать, – признался Хисын, обнимая его за талию и увлекая в сторону спальни. – Спать так, как мы привыкли. Чтобы я чувствовал, как ты сопишь мне в плечо.

– И чтобы я закинул на тебя ногу, – добавил Сону с хитрой «лисьей» улыбкой.

– И чтобы ты закинул на меня ногу, – согласился Хисын.

В спальне пахло домом. Тем самым персиковым шампунем и парфюмом Хисына, который еще не выветрился из подушек. Когда они легли под одеяло, мир за пределами их квартиры перестал существовать.

Хисын притянул Сону к себе, чувствуя, как младший мгновенно расслабляется в его руках. Неделя разлуки показала им обоим дно пропасти, в которую они могли упасть. И теперь они крепко держались за края, зная цену каждому вдоху, сделанному в унисон.

– Хисын-а? – позвал Сону, уже почти проваливаясь в сон.

– Да, лисенок?

– Я тоже тебя люблю. Но завтра ты всё равно моешь посуду. За всю неделю.

Хисын улыбнулся в темноте и поцеловал его в макушку.

– Хорошо. За всю неделю.

Тишина в квартире больше не была тяжелой. Она была уютной, наполненной ровным дыханием двоих людей, которые нашли в себе силы не сдаться. Три года были только началом. Впереди была целая жизнь, и, несмотря на все трудности, они собирались прожить её вместе.