← Назад к обзору

Кукловод

Стеклянный лабиринт и шепот игл

Прошло ровно две недели с той ночи, когда Джисон покинул лесной особняк, прижимая к груди «Плачущую Лилию». Дома, в безопасности своей квартиры, он часами разглядывал приобретение. Лилия была совершенна. Её механизм работал безукоризненно: когда он наклонял её корпус, из уголков стеклянных глаз выкатывались крошечные прозрачные бусины, имитирующие слезы. Но каждый раз, когда Джисон смотрел на её лицо, он видел не мастерство Штайнера, а бледные пальцы Ли Минхо и багровый шрам, пересекающий его щеку.

Тревожность Хана никуда не исчезла, она просто сменила вектор. Теперь он вздрагивал не от шорохов в пустой комнате, а от уведомлений на телефоне. Он ждал. Он сам не понимал, чего именно: нового приглашения, угрозы или просто подтверждения того, что тот странный человек из леса — не плод его воображения.

Джисон сидел на полу своей гостиной, окруженный верными фарфоровыми подданными. На коленях у него лежала старая книга по реставрации. Он пытался сосредоточиться на рецепте клейстера для трещин, но мысли постоянно возвращались к «Мальчику с флейтой». Кукла без сердца. Это звучало как метафора, которую Минхо выплюнул в лицо Джисону перед уходом.

Экран телефона вспыхнул.

– Мышка, ты еще не утонул в своих кружевах? Лилия не жалуется на новую полку?

Джисон почувствовал, как сердце пропустило удар. Пальцы быстро застучали по стеклу.

– Ей здесь нравится. Она подружилась с французским мимом 1880-го года. Вы... вы серьезно говорили про «Мальчика с флейтой»?

– Я никогда не шучу о куклах, Джисон-и. Только о людях. Люди — это расходный материал, а куклы — это застывшая вечность. Приезжай сегодня. Луна как раз такая, какой она была в день, когда я получил свой первый шрам.

Джисон сглотнул. Страх боролся с неодолимым любопытством. Он знал, что этот человек опасен, что его дом — ловушка, но в то же время Минхо был единственным, кто посмотрел на Джисона и увидел не «странного парня с куклами», а родственную душу.

– Я приеду. Но на этот раз я возьму с собой чай. У вас в доме пахнет только пылью и старыми грехами.

– Бери с собой что хочешь, – пришел ответ. – Главное, не бери с собой здравый смысл. Он здесь только мешает.

Дорога к особняку казалась короче, хотя таксисты по-прежнему отказывались заезжать в самую глубь леса. Джисону пришлось идти пешком около километра по хрустящему гравию и опавшим листьям. Особняк встретил его той же гнетущей тишиной. Окна-бельма смотрели на него свысока, а шпили казались еще острее в холодном лунном свете.

Дверь открылась еще до того, как он успел постучать.

Минхо стоял в дверном проеме, на этот раз без сюртука, в одной лишь белой рубашке с закатанными рукавами. Его предплечья были испещрены мелкими царапинами — следами работы с острыми инструментами или... чем-то еще.

– Ты пунктуален, – Минхо окинул его взглядом. – И ты действительно принес чай. Надеюсь, он не с ромашкой? Терпеть не могу успокоительные запахи.

– Это эрл грей с бергамотом, – Джисон проскользнул мимо него в прихожую, стараясь не задевать развешанных под потолком марионеток. – Он бодрит.

– Бодрость тебе понадобится, – Минхо закрыл дверь, и звук засова отозвался в животе Джисона привычным спазмом. – Сегодня мы будем вскрывать грудную клетку. Не твою, не бойся. Пока что.

Они прошли в мастерскую, которую Минхо называл «операционной». На столе, под яркой лампой, лежал «Мальчик с флейтой». Это была редчайшая кукла фирмы «Jumeau». Мальчик был одет в поблекший бархатный камзол, его пальцы застыли на костяной флейте, но взгляд был пустым даже по меркам кукол. В центре его груди зияла аккуратная прямоугольная дыра.

– Видишь? – Минхо подошел к столу и коснулся края фарфорового отверстия. – Предыдущий владелец решил, что внутри спрятан бриллиант. Он вырезал музыкальный механизм, думая, что найдет сокровище. Но нашел только пружины и шестеренки. И в итоге выбросил его, как мусор.

– Как можно было так поступить? – Джисон подошел ближе, забыв о страхе перед Минхо. Он склонился над куклой, рассматривая края скола. – Это же варварство.

– Люди всегда ищут сокровища там, где их нет, и уничтожают истинную красоту в процессе, – Минхо встал напротив Джисона, и свет лампы подчеркнул резкие тени на его лице. – Я нашел оригинальный механизм в Париже. Но чтобы его установить, нужны четыре руки. Две, чтобы держать баланс, и две, чтобы закрепить штифты изнутри.

Минхо протянул Джисону тонкий пинцет и хирургический зажим.

– Готов стать моим ассистентом, мышка? Или твои руки слишком дрожат от страха?

– Я справлюсь, – твердо сказал Джисон, хотя его ладони мгновенно стали влажными. – Просто не пугайте меня своими шутками, пока я держу инструмент.

– Договорились. Никаких шуток про расчленение... в течение следующих десяти минут.

Работа началась в полной тишине, нарушаемой только тяжелым дыханием Джисона и уверенными, почти кошачьими движениями Минхо. Джисону пришлось просунуть пальцы внутрь холодного фарфорового корпуса, чтобы придерживать крошечную медную пластину. Пальцы Минхо постоянно соприкасались с его кожей. Они были ледяными, но действовали с пугающей точностью.

– Почему вы живете здесь один? – неожиданно для самого себя спросил Джисон, когда они закрепляли первую пружину.

Минхо на мгновение замер. Его взгляд скользнул по лицу Хана.

– Потому что куклы не спрашивают, откуда у меня этот шрам, – ответил он тихим, лишенным иронии голосом. – Они не отворачиваются, когда я улыбаюсь. И они никогда не говорят, что я сошел с ума.

– Я тоже не говорю, что вы сошли с ума, – прошептал Джисон, не отрывая взгляда от механизма. – Вы просто... очень сильно любите то, что другие считают мертвым.

– Ты защищаешь меня? – Минхо усмехнулся, и на этот раз его улыбка не показалась Джисону жуткой. Она была печальной. – Осторожнее, Джисон-и. Доверие — это первая трещина на фарфоре. Стоит один раз ударить, и ты уже никогда не будешь целым.

– Я и так не целый, – Джисон поднял глаза на Минхо. – Вы ведь это почувствовали, когда я пришел сюда в первый раз? У меня дома сотни кукол, потому что я боюсь людей. Я боюсь, что они увидят мою тревогу и посмеются над ней.

Минхо внимательно смотрел на него. В его больших темных глазах отражалось пламя свечей. Он медленно протянул руку и накрыл ладонь Джисона своей.

– Мы все сломаны, мышка. Просто кто-то прячет свои осколки в карманах, а кто-то выставляет их напоказ, как я.

Он резко отстранился, словно испугавшись собственной искренности, и вернулся к работе.

– Держи штифт. Сейчас будет самый важный момент. Если мы промахнемся хоть на миллиметр, флейта никогда не зазвучит.

Джисон сосредоточился. Они работали еще около часа. Время в этом особняке словно растягивалось, превращаясь в густой сироп. Когда последний винтик был затянут, Минхо взял в руки маленький ключик и вставил его в отверстие на спине куклы.

Раздался сухой щелчок. Затем — тихий скрежет металла. И вдруг комнату наполнила нежная, кристально чистая мелодия. «Мальчик с флейтой» ожил. Его фарфоровые пальцы начали медленно двигаться, имитируя игру, а голова плавно поворачивалась из стороны в сторону.

Джисон стоял, затаив дыхание. Это было чудо. В этом жутком, пропахшем сыростью месте, двое одиноких людей только что вернули голос существу, которое молчало десятилетиями.

– Получилось... – выдохнул Джисон.

– Получилось, – эхом отозвался Минхо. Он смотрел не на куклу, а на Джисона. В его взгляде больше не было той лихорадочной насмешки. – Ты хороший мастер, Хан Джисон. Твои руки не такие слабые, как ты пытаешься показать.

Минхо подошел к небольшому шкафчику и достал оттуда две старинные чашки с золотой каемкой.

– Ну, где твой чай? Раз уж мы совершили чудо, стоит его отпраздновать.

Они сидели в огромных кожаных креслах посреди зала, окруженные сотнями пустых глазниц кукол. Чай был горячим и ароматным. Джисон чувствовал, как напряжение в его теле постепенно сменяется странным умиротворением.

– Откуда этот шрам? – тихо спросил он, решив, что этот момент — самый подходящий для правды.

Минхо сделал глоток и долго смотрел на пар, поднимающийся над чашкой.

– Мой отец был коллекционером. Но он не любил кукол так, как мы. Он любил их стоимость. Когда мне было двенадцать, я случайно разбил одну из его любимых статуэток. «Танцовщицу» из мейсенского фарфора.

Минхо коснулся своей щеки.

– Он сказал, что если я так люблю разбивать вещи, то должен сам почувствовать, каково это — быть испорченным. Он ударил меня одним из осколков. С тех пор я понял, что совершенство — это ложь. Только шрамы делают нас настоящими.

Джисон почувствовал, как к горлу подкатил ком. Ему захотелось подойти и обнять этого человека, который годами прятался в лесу, окружая себя уродливыми куклами, чтобы на их фоне не чувствовать себя монстром.

– Вы не испорчены, Хо, – сказал Джисон, глядя ему прямо в глаза. – Вы просто... уникальны. Как та кукла, которую вы восстановили.

Минхо резко поставил чашку на столик и поднялся. Он подошел к Джисону и наклонился к нему, упираясь руками в подлокотники кресла. Хан оказался в ловушке между спинкой кресла и телом Минхо.

– Ты слишком добр ко мне, мышка, – прошептал Минхо. Его лицо было в нескольких сантиметрах от лица Джисона. – Ты не боишься, что я могу сломать и тебя?

– Вы не сломаете, – Джисон не отвел взгляда, хотя его сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. – Вы слишком хорошо знаете цену каждой трещине.

Минхо замер. Его взгляд метался по лицу Джисона, задерживаясь на его губах, на испуганных, но решительных глазах. Медленно, словно боясь спугнуть, он протянул руку и коснулся волос Джисона.

– У тебя в волосах застряла нить от платья «Мальчика», – тихо сказал он, убирая невидимую пылинку. – Ты теперь тоже часть этой коллекции.

Он отстранился так же внезапно, как и подошел.

– Тебе пора. Скоро рассвет, а при свете солнца этот дом превращается в обычную груду гнилых досок. К тому же, я не хочу, чтобы ты видел, как я становлюсь обычным человеком.

Джисон поднялся, чувствуя легкое головокружение.

– Я приду снова?

Минхо посмотрел на него через плечо, и в его глазах снова вспыхнул тот странный, пугающий огонек.

– У меня есть кукла, у которой нет глаз. Она живет в подвале и очень хочет увидеть кого-то вроде тебя. Придешь помочь ей обрести зрение?

– Приду, – улыбнулся Джисон.

Когда он выходил из особняка, он услышал, как за его спиной снова заиграла флейта. Мелодия была грустной, но в ней больше не было безнадежности.

Джисон шел по лесу, и его тревожность, которая всегда была его тенью, на этот раз молчала. Он понял одну важную вещь: в мире, где все стараются казаться безупречными, нет ничего более притягательного, чем тот, кто не боится показать свою поломку. И Хан Джисон был готов возвращаться в этот жуткий дом снова и снова, пока не узнает историю каждой трещины на лице Ли Минхо.

А в окне второго этажа, затянутом паутиной, стоял человек. Он прижимал к щеке холодную ладонь, на которой еще сохранилось тепло чужой кожи, и смотрел вслед уходящему коллекционеру.

– Береги себя, мышка, – прошептал Минхо. – Нам еще столько нужно сшить.