← Назад к обзору

Лаборатория жизнь

Омут забвения и золотой отблеск

Пробуждение было тяжелым, словно на голову наступила гигантская змея и медленно сдавливала череп. Орочимару приоткрыл один глаз, чувствуя, как реальность возвращается к нему резкими, неприятными толчками. Он всё еще находился в бассейне, в его мелководной части. Вода за ночь остыла, и теперь её прикосновение казалось ледяным, контрастируя с внутренним жаром, который так и не утих.

Он попытался пошевелиться, но тело отозвалось тягучей тяжестью. Алкоголь еще не полностью выветрился из крови, оставляя после себя приятную, но опасную вялость. Орочимару приподнялся на локтях, и вода с плеском стекла с его обнаженных плеч. Тонкая ткань водолазки, которую он так и не снял в порыве пьяного беспамятства, теперь превратилась в прозрачную вторую кожу. Она не скрывала ничего: ни ореолов сосков, которые от холодной воды стали еще более твердыми и вызывающе торчали, ни изгибов его живота.

Взгляд Саннина упал на свой живот. Из-за вчерашнего переедания сладостями и выпитого вина он всё еще оставался мягким и округлым, отчетливо выделяясь над линией мокрых шорт. Орочимару провел по нему ладонью, ощущая, как внутри, в самой глубине его естества, золото отзывается тупым, распирающим давлением. Золотая пробка, заполнившая матку, была его страховкой, его тайным сокровищем, но сейчас она казалась непомерно тяжелой.

– Какое унизительное состояние... – прошептал он, и его собственный голос показался ему чужим, надтреснутым и слишком женственным.

Он с трудом выбрался из бассейна, чувствуя, как анальная пробка, расширяющая его таз, мешает нормально сдвинуть ноги. Походка стала еще более покачивающейся, бедра невольно виляли, подчеркивая пышность форм. Каждое движение заставляло нежные ткани тереться о металл и кружево, вызывая новую волну нежелательного возбуждения. Специфический, сладковато-рыбный аромат снова начал окутывать его, смешиваясь со шлейфом дорогого вина и цветочного лосьона.

Орочимару подошел к зеркальной стене и замер. Отражение пугало и восхищало одновременно. Бледная кожа, мокрые черные пряди, прилипшие к лицу, и грудь, которая из-за гормонального всплеска и застоя жидкости стала ощутимо тяжелее. Он чувствовал, как под кожей пульсирует жизнь, как железы готовы в любой момент начать вырабатывать молоко. Если это произойдет, его объемы действительно достигнут седьмого размера, сделав его похожим на те куклы, что он когда-то видел в лавках для извращенцев.

– Господин Орочимару? – голос Кабуто раздался из-за двери, ведущей на верхние ярусы. – Вы просили не беспокоить вас, но прошло уже десять часов. У нас возникли вопросы по поводу стабилизации клеток Первого Хокаге.

Орочимару вздрогнул. Он не был готов к встрече, особенно в таком виде. Его шорты насквозь промокли и облепили ягодицы так плотно, что казались нарисованными. Живот, выступающий вперед, делал его образ слишком уязвимым, почти домашним.

– Подожди за дверью, Кабуто, – приказал он, стараясь придать голосу властности, но вместо этого получился томный выдох.

– Вам нужна помощь? – Кабуто не уходил. Напротив, Орочимару услышал, как щелкнул замок.

Дверь медленно отворилась. Якуши вошел в помещение бассейна, и его очки тут же запотели от влажного воздуха. Он остановился, поправляя их привычным жестом, и когда зрение прояснилось, его взгляд замер на фигуре господина.

Орочимару стоял у зеркала, полуобернувшись. Мокрая водолазка с глубоким вырезом не оставляла места для воображения. Кабуто медленно скользнул взглядом от тяжело вздымающейся груди к округлому животику, а затем ниже, туда, где мокрая ткань шорт подчеркивала неестественно расширенные бедра.

– Вы... вы выглядите неважно, – произнес Кабуто, хотя его голос слегка дрогнул. – Позвольте мне осмотреть вас. Новое тело может отторгать импланты, если уровень стресса слишком высок.

– Я просто немного перебрал с вином, – Орочимару попытался заправить мокрую прядь волос за ухо, но рука дрожала. – Иди к себе, Кабуто. Это приказ.

Вместо того чтобы подчиниться, медик сделал шаг вперед. Он подошел почти вплотную, и Орочимару почувствовал запах его антисептика, который на мгновение перебил его собственный мускус.

– Как ваш лечащий врач, я не могу игнорировать такие симптомы, – Кабуто протянул руку и коснулся края выреза на водолазке Орочимару. – Ваша температура повышена. И... эта отечность в области живота. Вы уверены, что золото внутри не вызывает воспаления?

Орочимару затаил дыхание. Он чувствовал, как взгляд Кабуто буквально впивается в его плоть. Тот факт, что его помощник видит его в таком состоянии – потным, пахнущим возбуждением, с животом, который кажется беременным – вызывал в Саннине странную смесь ярости и острого удовольствия.

– Золото инертно, ты это знаешь, – выдохнул Орочимару, не отстраняясь.

– Теоретически – да. Но на практике ваше тело сейчас работает на пределе, – Кабуто опустил руку ниже, его пальцы почти коснулись ткани шорт там, где скрывалась золотая пробка. – Вы слишком сильно потеете. Ткань пропиталась насквозь. Вам нужно сменить одежду и... возможно, провести процедуру очистки.

– Очистки? – Орочимару приподнял бровь, чувствуя, как внутри всё сжалось.

– Извлечь лишнее, – пояснил Кабуто, и в его глазах за стеклами очков промелькнул опасный блеск. – Давление в малом тазу слишком велико. Это влияет на вашу походку и, полагаю, на ясность мышления.

Орочимару понимал, что Кабуто играет с огнем, но у него не было сил сопротивляться. Алкоголь и физическое истощение сделали его податливым. Он позволил помощнику подхватить себя под локоть и повести к кушетке, стоявшей в зоне отдыха бассейна.

Каждое движение отдавалось тяжелым толчком золота внутри. Орочимару опустился на мягкую поверхность, чувствуя, как шорты врезаются в его округлый живот. Кабуто опустился на колени перед ним, его руки уверенно легли на бедра Саннина.

– Вы слишком сильно возбуждены, господин, – тихо заметил Кабуто, вдыхая тяжелый аромат, исходящий от тела Орочимару. – Этот запах... его невозможно скрыть. Ваше тело буквально кричит о том, в чем оно нуждается.

– Замолчи, – прошипел Орочимару, но его пальцы впились в плечи Кабуто, притягивая его ближе. – Просто... сделай что-нибудь. Этот пот... эта тяжесть... она сводит меня с ума.

Кабуто начал медленно стягивать мокрые шорты. Ткань с трудом преодолевала сопротивление расширенных бедер. Когда кожа наконец освободилась, Орочимару почувствовал кратковременное облегчение, но прохладный воздух лаборатории тут же заставил его соски стать еще тверже.

– О, господин Орочимару... – прошептал Кабуто, глядя на золотой блеск, виднеющийся между бедер Саннина. – Вы превратили себя в сокровищницу. Но даже самому крепкому замку иногда нужно дать отдохнуть.

Он достал из кармана флакон с маслом и начал медленно втирать его в кожу живота Орочимару, двигаясь круговыми движениями. Тепло рук медика и мягкое давление заставляли Саннина выгибаться навстречу ласке. Его живот, натянутый и гладкий, казался Кабуто верхом совершенства.

– Вы ели слишком много сладкого, – укоризненно произнес Якуши, продолжая массаж. – Это создает лишнее давление на внутренние органы. Посмотрите, как вы округлились. Если бы кто-то увидел вас сейчас, они бы решили, что великий Змеиный Саннин вынашивает наследника.

– Это... просто побочный эффект... – Орочимару закрыл глаза, отдаваясь ощущениям.

– Безусловно. Но этот эффект делает вас... невероятно притягательным, – Кабуто переместил руки выше, к груди.

Через тонкую, просвечивающую ткань водолазки он начал сжимать пышные формы Орочимару. Саннин вскрикнул – не то от боли, не то от наслаждения. Грудь была настолько чувствительной, что даже легкое прикосновение казалось ударом тока.

– Она стала больше, – констатировал Кабуто. – Если мы не снимем напряжение, молоко начнет прибывать слишком быстро. Вы хотите, чтобы я помог вам с этим?

Орочимару не ответил, лишь сильнее вцепился в волосы Кабуто, пригибая его голову к своей груди. Он чувствовал себя побежденным собственным телом, рабом тех физиологических изменений, которые сам же и инициировал. Кабуто, понимая молчаливое согласие, начал осторожно покусывать ткань водолазки прямо над соском, заставляя Орочимару содрогаться всем телом.

Золотая пробка внутри начала вибрировать от напряжения мышц. Орочимару чувствовал, как соки выделяются всё обильнее, смазывая металл и заставляя его скользить внутри матки. Запах стал почти невыносимым – густым, животным, заполняющим всё пространство вокруг кушетки.

– Кабуто... – простонал Орочимару. – Достань... достань это...

– Еще не время, господин, – прошептал медик, отрываясь от его груди. Его лицо было раскрасневшимся, а дыхание – сбивчивым. – Сначала мы должны убедиться, что ваше тело полностью расслабилось. Вы ведь хотите получить удовольствие от процесса?

Кабуто поднялся и отошел к бару, где Орочимару оставил недопитую бутылку вина. Он налил полный бокал и вернулся.

– Пейте. Это поможет вам пережить то, что будет дальше.

Орочимару послушно припал к бокалу. Вино снова ударило в голову, размывая контуры реальности. Ему казалось, что он парит в пустоте, где существует только тепло рук Кабуто и тяжесть золота внутри.

Когда бокал опустел, Кабуто снова вернулся к его бедрам. На этот раз его движения были более решительными. Он начал медленно извлекать анальную пробку, заставляя Орочимару широко раскрыть рот в беззвучном крике. Расширенный таз Саннина, казалось, стал еще шире, а кожа вокруг покраснела от напряжения.

– Так... хорошо... – выдохнул Орочимару, когда препятствие было удалено.

Но это было лишь начало. Кабуто коснулся золотого основания второй пробки. Она была намного больше и тяжелее.

– Теперь самое главное, – Кабуто облизнул губы. – Ваше золото. Ваш «черный день». Позвольте мне забрать его на хранение.

Он начал медленно, миллиметр за миллиметром, вытягивать золотой слиток. Орочимару чувствовал, как его матка сокращается, пытаясь удержать драгоценный груз, но в то же время стремясь избавиться от распирающей боли. Это было похоже на роды – извращенные, механические, лишенные всякого смысла, кроме физического удовлетворения.

Когда золото наконец вышло, Орочимару рухнул на подушки, тяжело дыша. Его живот заметно опал, хотя всё еще оставался мягким и округлым. Чувство пустоты внутри было почти таким же пугающим, как и чувство переполненности.

– Вот и всё, – Кабуто поднял тяжелый, блестящий предмет, покрытый прозрачной слизью. – Чистое золото. Оно прекрасно, как и вы.

Орочимару лежал, не в силах пошевелить даже пальцем. Его мокрая одежда была в беспорядке, грудь тяжело вздымалась, а по телу всё еще катились капли пота. Он чувствовал себя опустошенным, смытым, словно та вода в бассейне.

– Теперь... помой меня... – едва слышно произнес он.

Кабуто кивнул. Он взял полотенце, смоченное в теплой воде с ароматическими маслами, и начал бережно очищать тело своего господина. Он стирал пот с его лба, шеи, аккуратно обтирал его тяжелую грудь, стараясь не причинять боли. Когда он дошел до живота, Орочимару невольно втянул его, но Кабуто мягко остановил его.

– Не нужно стесняться меня, господин. Ваше тело – это храм науки. И я его единственный прислужник.

Орочимару смотрел в потолок, где отражались блики воды. Он знал, что завтра всё вернется на круги своя. Он снова наденет свои сексуальные шорты, вставит золото обратно, затянет водолазку и будет отдавать приказы холодным, змеиным голосом. Кабуто снова станет верной тенью, прячущей свои желания за блеском очков.

Но сейчас, в приглушенном свете нижнего яруса, окутанный запахом вина и собственного возбуждения, Орочимару позволял себе быть просто существом из плоти и крови. Уязвимым, порочным и бесконечно одиноким в своей жажде совершенства.

– Кабуто... – позвал он, когда медик закончил.

– Да, господин?

– Оставь вино здесь. И... принеси мне те пирожные с кремом. Я всё еще голоден.

Кабуто поклонился, скрывая торжествующую улыбку. Он знал, что этот цикл будет повторяться снова и снова. Тело Орочимару, жадное до ощущений и сладостей, всегда будет требовать его заботы. И он будет рядом, чтобы утолить эту жажду, какой бы извращенной она ни была.

Саннин закрыл глаза, прислушиваясь к звуку шагов уходящего помощника. Вода в бассейне тихо плескалась, убаюкивая его. Впереди была долгая ночь беспамятства, после которой он снова станет великим Орочимару. Но золото, оставленное на столике, еще долго будет напоминать о том, как легко превратить легенду в податливую, стонущую плоть.