← Назад к обзору

Lady noir

Семейные испытания и уроки прощения

Солнце лениво пробиралось сквозь плотные шторы, обещая очередной пасмурный день. В доме Агрестов, однако, царило нетипичное для утра спокойствие. Обычно в это время уже слышались детский смех, топот маленьких ножек и негромкие голоса Маринетт и Адриана, готовящих завтрак. Но сегодня все было иначе.

Маринетт, бледная и осунувшаяся, лежала в постели, пытаясь подавить нарастающий кашель. Температура подскочила до 39,2 градуса, и каждый вдох отдавался болью в груди. Она старалась не подавать виду, чтобы не тревожить Адриана, но ее упрямство в вопросах собственного здоровья порой доходило до абсурда. Мысль о таблетках и, тем более, уколах вызывала у нее панический ужас.

Адриан, заметив ее состояние еще с вечера, всю ночь не сомкнул глаз. Он прикладывал холодные компрессы, поил ее травяными чаями, но температура не спадала. Утром, когда он попытался уговорить ее принять лекарство, Маринетт наотрез отказалась, отвернувшись к стене.

– Маринетт, любимая, – Адриан сел на край кровати, нежно гладя ее по волосам, – ты же знаешь, что так нельзя. Тебе нужно лечиться.

– Я не хочу, Адриан, – прошептала она, ее голос был хриплым. – Я не люблю таблетки, а уколы... уколы это вообще ужасно.

Адриан тяжело вздохнул. Он знал о ее давней фобии, но сейчас ситуация была серьезной.

– Но, милая, у тебя высокая температура. Если мы не примем меры, станет только хуже.

Маринетт лишь сильнее закуталась в одеяло.

В это же утро в доме царил полный хаос, созданный детьми. Льюис, воспользовавшись болезнью матери и озабоченностью отца, наотрез отказался делать уроки, запершись в своей комнате с игровой приставкой. Эмма, вдохновленная творческим порывом, решила, что стены гостиной – идеальный холст для ее новых творений, и теперь на них красовались яркие, но совершенно неуместные абстракции. А Хьюго и София, найдя коробку с фломастерами, решили, что папа, спящий на диване после бессонной ночи, станет прекрасной моделью для их боди-арта. Теперь на лице Адриана красовались усы, борода и очки, выполненные в самых смелых цветах.

Когда Адриан, наконец, проснулся, его вид заставил бы рассмеяться кого угодно. Но ему было не до смеха. Он посмотрел на свои разрисованные руки, затем на стены гостиной, а потом его взгляд упал на закрытую дверь комнаты Льюиса, откуда доносились звуки выстрелов из игры.

– Так, – произнес Адриан, его голос был низким и опасным, – кажется, кому-то сегодня придется вспомнить о дисциплине.

Он подошел к комнате Льюиса и постучал.

– Льюис, открой дверь.

В ответ – тишина. Адриан постучал сильнее.

– Льюис, я сказал, открой дверь. Не заставляй меня ее выбивать.

Дверь медленно приоткрылась, и Льюис выглянул наружу, его глаза были полны вызова.

– Что, пап?

– Что, пап? – передразнил его Адриан. – Уроки сделаны?

Льюис отвернулся.

– Нет.

– Почему?

– Не хочу.

Адриан почувствовал, как в нем закипает гнев. Его жена больна, а дети устраивают такой беспорядок. Это было уже слишком.

– Значит, так, – Адриан взял Льюиса за руку и вытащил из комнаты. – Сегодня у нас будет особый урок. И он будет болезненным.

Он повел Льюиса в гостиную, где уже ждали Эмма, Хьюго и София, с испугом наблюдавшие за происходящим. Адриан одним взглядом оценил масштаб художеств Эммы.

– Эмма, – произнес он, указывая на стену, – это твоя работа?

Эмма кивнула, ее нижняя губа задрожала.

– А вы, художники, – Адриан посмотрел на Хьюго и Софию, – это тоже ваших рук дело?

Хьюго и София спрятались за спину Эммы.

Адриан глубоко вздохнул. Он понял, что театральные наказания больше не работают. Сейчас требовалось что-то более серьезное.

– Все пятеро, – сказал он, его голос был твердым и бескомпромиссным, – идите в мою спальню.

Дети, испуганные его тоном, покорно двинулись в указанном направлении. Маринетт, услышав шум, поднялась с кровати и выглянула из двери. Увидев Адриана с ремнем в руке, она поняла, что сейчас будет.

– Адриан, – прошептала она, – может быть, не стоит? Они же...

– Нет, Маринетт, – прервал ее Адриан. – Это должно прекратиться. Я не могу позволить им так себя вести, особенно когда ты больна.

Маринетт отступила, ее сердце сжалось. Она знала, что Адриан прав, но ей было больно смотреть на страх в глазах ее детей.

В спальне Адриан закрыл дверь. Он взял в руки ремень.

– Льюис, – начал он, – ты первый. Снимай штаны и трусы.

Льюис замер, его глаза наполнились слезами.

– Пап, нет, пожалуйста!

– Немедленно! – голос Адриана не допускал возражений.

Льюис, всхлипывая, медленно стянул штаны и трусы. Адриан, не говоря ни слова, опустил ремень на его голую попу. Удар был сильным, и Льюис вскрикнул от боли. Удары следовали один за другим, каждый из которых заставлял его вскрикивать и плакать.

– Это тебе за непослушание и за неуважение к учителю, – приговаривал Адриан, продолжая наказывать. – За то, что не ценишь то, что тебе дают.

Затем настала очередь Эммы. Она плакала еще до того, как Адриан успел ее ударить.

– Эмма, ты знаешь, что нельзя рисовать на стенах. Это не холст. Это наш дом.

Эмма, рыдая, стянула свои шортики и трусики. Адриан шлепнул ее ремнем несколько раз, не так сильно, как Льюиса, но достаточно болезненно.

– Это тебе за порчу имущества, – сказал он. – И за то, что не уважаешь наш труд.

Хьюго и София, увидев, как наказывают старших, начали плакать навзрыд. Адриан, взяв их по очереди, тоже снял с них трусики и шлепнул по попкам, но уже ладонью, не ремнем. Больше для устрашения, чем для реального наказания.

– А это вам, художники, – сказал он, – за то, что разрисовали папу. Папа – не холст.

Когда наказание было закончено, все пятеро детей сидели на кровати, рыдая. Адриан отложил ремень в сторону и сел рядом с ними. Он обнял Льюиса, затем Эмму, Хьюго и Софию.

– Я люблю вас, мои дорогие, – прошептал он, гладя их по волосам. – И я делаю это только потому, что хочу, чтобы вы выросли хорошими людьми. Я хочу, чтобы вы понимали, что за каждое действие есть последствия. И что дисциплина – это важно.

Дети прижались к нему, продолжая всхлипывать. Адриан целовал их в макушки, успокаивал, вытирал слезы.

– А теперь, – сказал он, – давайте обнимемся и забудем об этом. Но помните урок.

Маринетт, наблюдавшая за всем этим, чувствовала, как в ее сердце смешиваются боль и гордость. Боль за детей, но гордость за Адриана, который, несмотря на всю жесткость, делал это из любви.

Прошло два месяца. Наступила зима, и Париж готовился к Новому году. Но праздничное настроение было омрачено болезнью Маринетт. Температура снова подскочила, и она чувствовала себя еще хуже. Адриан, видя ее состояние, понял, что нужна помощь специалиста. Он позвонил своему давнему другу, котику Вилли, который был известным врачом и специалистом в области педиатрии.

Вилли приехал быстро. Он осмотрел Маринетт, выслушал ее жалобы и покачал головой.

– Адриан, мой друг, – сказал Вилли, – у Маринетт серьезное вирусное заболевание. Ей срочно нужно начать лечение. И, боюсь, без уколов не обойтись. Пять уколов в попу, чтобы быстро снять воспаление и сбить температуру.

При слове "уколы" Маринетт вздрогнула.

– Нет! – воскликнула она, ее глаза наполнились ужасом. – Я не буду делать уколы!

– Маринетт, – Адриан попытался успокоить ее, – это необходимо.

– Нет! – она оттолкнула его руку. – Я не дамся!

Адриан и Вилли попытались ее уговорить, но Маринетт была непреклонна. Внезапно, собрав остатки сил, она вскочила с кровати, превратилась в Леди Баг и выпрыгнула в окно, оставив Адриана и Вилли в полном недоумении.

– Вот это да! – Вилли свистнул. – Такой реакции я не ожидал.

Адриан, чертыхнувшись, тут же превратился в Кота Нуара и бросился за ней. Поиски заняли несколько часов. Маринетт, ослабленная болезнью, не могла далеко уйти. Адриан нашел ее на крыше Эйфелевой башни, дрожащую от холода и страха.

– Маринетт, – сказал он, подойдя к ней, – это было глупо.

Она посмотрела на него, ее глаза были полны слез.

– Я боюсь, Адриан.

– Я знаю, но это необходимо.

Он осторожно взял ее на руки и принес домой. Положив ее на кровать, Адриан снял с нее серьги, чтобы она не могла больше превратиться в Леди Баг. Затем, со строгим выражением лица, он перевернул ее на живот.

– Маринетт, – произнес он, его голос был холоден, – за такое поведение ты получишь серьезное наказание.

Маринетт поняла, что он не шутит. Она заплакала, пытаясь вывернуться, но Адриан крепко держал ее. Он взял в руки ремень и начал хлестать ее голую попу. Удары были очень сильными, намного больнее, чем те, что она когда-либо получала. Маринетт кричала от боли, ее слезы текли по щекам.

– Это тебе за побег! – приговаривал Адриан. – За то, что ставишь свою жизнь под угрозу! За то, что игнорируешь свое здоровье!

Когда наказание было закончено, Маринетт лежала, всхлипывая, ее попа горела огнем. Адриан, хоть и было ему больно, знал, что это было необходимо.

Вилли, который все это время ждал в гостиной, вошел в комнату.

– Ну что, Маринетт, – сказал он, – теперь ты готова к уколам?

Маринетт, подавленная и измученная, только кивнула. Она больше не могла сопротивляться.

Вилли приготовил шприцы. Маринетт, увидев их, снова закричала от страха.

– Нет! Нет! Пожалуйста!

– Детка, – Адриан крепко обнял ее, – это быстро.

Но Маринетт продолжала кричать. Уколы были болезненными, и каждый из них заставлял ее вздрагивать и стонать. Ее крики разносились по всему дому, и дети, слыша их, прятались в своих комнатах, им было очень жалко маму.

– Если ты не заткнешься, – Адриан прошептал ей на ухо, – ты останешься без сладкого на целую неделю. И я заткну тебе рот твоими же трусиками.

Маринетт, шокированная его угрозой, замолчала, лишь изредка всхлипывая.

После того, как уколы были сделаны, Адриан осторожно повернул ее на спину. Маринетт отвернулась от него, ее глаза были полны обиды.

– Я ненавижу тебя, Адриан, – прошептала она.

Адриан тяжело вздохнул. Он знал, что она зла, но надеялся, что со временем она поймет.

Целую неделю Маринетт игнорировала Адриана. Она не разговаривала с ним, не смотрела на него, отвечала односложно, если он к ней обращался. Дети видели это и чувствовали напряжение между родителями.

Адриан пытался загладить свою вину, приносил ей цветы, готовил ее любимые блюда, но Маринетт оставалась непреклонной. Наконец, его терпение лопнуло.

– Маринетт, – сказал он однажды вечером, – это должно прекратиться. Я не могу так больше.

Маринетт промолчала, продолжая читать книгу.

– Ты меня слышишь? – Адриан подошел к ней.

– Слышу, – ответила она, не поднимая глаз.

– Значит, ты решила, что можешь игнорировать меня? – Адриан взял в руки ремень.

Маринетт вздрогнула.

– Адриан, нет!

– Ты сама напросилась, – сказал он, и, не дожидаясь ее согласия, перевернул ее на колени и сильно шлепнул по попе ремнем. – Это тебе за твое упрямство и за то, что ты не уважаешь мои чувства!

Маринетт вскрикнула от боли.

– Адриан, прекрати!

Но он продолжал наказывать ее, пока она не начала плакать.

– Вот так, – сказал он, когда закончил. – Теперь ты поняла, что игнорировать меня не получится.

Маринетт, всхлипывая, попыталась встать, но Адриан не дал ей. Он поднял ее на руки и крепко обнял.

– Прости меня, моя Леди, – прошептал он, целуя ее в волосы. – Прости меня за уколы, за ремень. Я просто очень испугался за тебя. Я не хотел делать тебе больно, но я не знал, как еще до тебя достучаться.

Маринетт, почувствовав его тепло и искренность, растаяла в его объятиях.

– Я... я тоже виновата, – прошептала она. – Я не должна была так себя вести.

Адриан нежно гладил ее по попе, которая все еще болела.

– Все хорошо, моя дорогая, – сказал он. – Все хорошо.

И Маринетт, наконец, простила его. Они снова начали разговаривать, их отношения вернулись в привычное русло, наполненное любовью, нежностью и, конечно, их особыми "уроками".

Дети, увидев, что мама и папа снова помирились, вздохнули с облегчением. Они поняли, что, несмотря на все строгости, их родители любили их больше всего на свете. И что иногда, чтобы выразить эту любовь, Адриан использовал не только слова, но и ремень. Но всегда это заканчивалось объятиями, поцелуями и уроками, которые они запоминали надолго.