Лëд тронулся
Искусство сохранения тепла
Обещанные двадцать минут растаяли так же стремительно, как снежинка на горячей ладони. Когда Валера мягко, но непреклонно тронул Митю за плечо, напоминая о времени, ученый лишь тяжело вздохнул, бережно захлопнул потертый блокнот и спрятал карандаш в карман жилета. На его лице читалась тихая, затаенная грусть ребенка, которого уводят с праздника в самый разгар веселья, но спорить он не стал. Митя знал границы терпения своего конвоира — вернее, свято верил, что знает, даже не догадываясь, насколько безграничным оно было на самом деле.
Обратная дорога сквозь заснеженные улицы столицы прошла в странном, почти интимном молчании. Метель слегка утихла, сменившись крупными хлопьями белого пуха, медленно опускавшимися на гранитные мостовые и чугунные фонари. Митя шагал рядом, утопая подбородком в своем дурацком бирюзовом шарфе, и изредка поглядывал на лейтенанта из-под заиндевевших ресниц. Валера же шел мерным, чеканным шагом, намеренно держась с наветренной стороны, чтобы широкая офицерская шинель закрывала хрупкую фигуру исследователя от колючих порывов сквозняка.
Они миновали массивные чугунные ворота научно-исследовательского комплекса без лишних вопросов. Часовые у входа лишь вытянулись в струнку, ударив кулаками в нагрудники в уставном приветствии. Валера ответил едва заметным кивком головы — холодным, отстраненным, не допускающим даже мысли о том, что офицер привел беглеца, а не вернулся с планового поручения.
Когда за ними с тяжелым пневматическим шипением закрылись бронированные двери лаборатории, воздух вновь наполнился привычным запахом машинного масла, едкого флюса и разогретого железа.
– Глядите-ка, блудный гений соизволил почтить нас своим присутствием! – громко фыркнул тот самый старший инженер, склонившийся над верстаком с гидростатической помпой. – Ну что, нашел свое вдохновение, балетоман? Если мы из-за твоих плясок сорвем сроки перед Десятым Предвестником, нас всех отправят на рудники в Заполярный!
– Ничего мы не сорвем, Степан, не ворчи, от этого шестеренки клинит, – отмахнулся Митя, уже на ходу расстегивая пальто. Глаза его снова горели тем лихорадочным, безумным огнем, который появлялся каждый раз, когда разрозненные детали в его голове наконец складывались в единый механизм. – Я все пересчитал. Там дело было вовсе не в давлении пара, а в угле наклона возвратного клапана! Дай мне полчаса, и расчеты будут на столе.
Ученый вихрем налетел на свое рабочее место, смахнул рукавом в сторону пустую чашку с засохшим взваром и с размаху плюхнулся на стул. Потрепанный блокнот с театральными набросками раскрылся с шелестом, и Митя тут же схватился за циркуль и линейку, напрочь забыв о существовании окружающего мира, устава и надвигающейся бури со стороны руководства.
Валера остался стоять в паре шагов от стола.
Служебный долг был выполнен безупречно. Объект найден, возвращен на рабочее место, саботаж предотвращен, график восстановлен. Теперь лейтенанту полагалось развернуться, выйти из сектора, сделать соответствующую отметку в журнале патрулирования и отправиться на доклад к коменданту гарнизона.
Но ноги словно приросли к металлическим плитам пола.
В груди тупо, щемяще заныло. Время, выкраденное у сурового распорядка Фатуи, подошло к концу. Те двадцать минут в полумраке театральной ложи, когда они стояли так близко, что можно было почувствовать чужое дыхание, казались теперь призрачным сном. Реальность лаборатории — стерильная, лязгающая, серая — навалилась с новой силой. Сейчас он уйдет, закроет за собой стеклянную перегородку, и между ними снова вырастет непреодолимая стена субординации. Офицер и поднадзорный. Солдат и ученый.
Валера опустил глаза, пряча тоску под козырьком форменной фуражки, и медленно, с тяжелым сердцем развернулся на каблуках, собираясь сделать первый шаг к выходу.
Внезапно пальцы тонкой, прохладной руки судорожно вцепились в плотное сукно его рукава чуть выше обшлага перчатки.
Рывок был не слишком сильным, но лейтенант замер, будто его ударило разрядом электро-мушкета. Он медленно повернул голову.
Митя стоял, полуобернувшись со своего стула, снизу вверх глядя на офицера. Линейка и карандаш были брошены прямо поверх чистых листов ватмана. Вокруг гудели генераторы, переругивались лаборанты в дальнем конце зала, шипел выпускаемый из труб пар, создавая плотную завесу шума, которая надежно изолировала их маленький закуток от остального мира.
– А ты, оказывается, не такой уж бессердечный, – очень тихо, едва слышно сквозь гул станков произнес Митя. В его голосе не было привычной язвительности или ребячества — только чистая, трепетная искренность. – Дал время, чтобы еще немного посмотреть на балерин... Спасибо, Валер. Правда.
Шея Мити, тонкая и белая, открытая из-за сбившегося воротника рубашки, моментально залилась густым, предательским румянцем, поднимавшимся из-под ткани к самой челюсти.
Но Валера этого даже не заметил.
Все его зрение, все восприятие, весь мир в эту секунду сузились до одной-единственной точки — лица Мити. До этих серых, ясных глаз, в которых отражались холодные люминесцентные лампы лаборатории, до трогательно поджатых губ и крошечной веснушки на левом веке, которую лейтенант успел изучить до мельчайшей детали за месяцы тайных наблюдений. В голове Валеры поднялась настоящая буря, сметая все уставы, протоколы и выверенные годами защитные барьеры.
*«Святая Царица, до чего же он милый... Невозможный. Солнечный. Как вообще можно быть таким среди этого вечного льда? И как мне теперь просто взять и уйти?»*
Мысли путались, сердце колотилось где-то в самом горле, мешая сделать нормальный вдох. Язык словно одеревенел. Все, на что хватило железного лейтенанта Фатуи перед лицом этой обезоруживающей нежности — это невнятный, глухой звук:
– Угу.
Вышло до смешного неловко и сухо, совсем не так, как хотелось бы, но контролировать собственный голос Валера сейчас был просто не в силах.
Между ними повисла тишина. Митя не разжимал пальцев, все так же цепляясь за шершавое сукно офицерской шинели, словно боясь, что если он отпустит, лейтенант испарится, растворится в воздухе. Валера стоял как вкопанный, боясь пошевелиться и разрушить это хрупкое прикосновение, лихорадочно гадая, что же еще понадобилось этому непоседливому, непредсказуемому мальчишке. Может, он хочет попросить достать редкие детали? Или выбить дополнительный паек чертежной бумаги? Или...
Митя нервно сглотнул. Его пальцы на рукаве Валеры слегка задрожали, перебирая плотную ткань. Взгляд исследователя метнулся в сторону, пробежался по чертежам, потом снова вернулся к строгому лицу лейтенанта.
– А не хочешь ли ты, Валера... – Митя запнулся, набирая в грудь побольше воздуха, словно перед прыжком в ледяную воду, – зайти ко мне в выходные? Выпить чашку чая, кофе... или какао? Мне, например, нравится какао. С корицей. У меня есть немного, настоящей, натланской, с последней торговой гильдии осталась...
Слова посыпались торопливой, сбивчивой скороговоркой, выдавая предельную, почти паническую нервозность говорившего.
Валера застыл.
Внутри него словно взорвался алхимический снаряд. Радостный, оглушающий шок прокатился по венам горячей волной. В гости? Домой к Мите? Не по уставу, не по служебной записке, не в качестве конвоя, а... просто так? Пить какао?
Внешне лейтенант остался верен своей выправке: спина прямая, плечи расправлены, подбородок чуть приподнят. Но железная маска невозмутимости дала глубокую трещину. Уголки его губ дрогнули, и на обычно суровом, застывшем лице расцвела редкая, удивительно мягкая и светлая улыбка, преобразившая его холодные черты.
– Хорошо, – негромко согласился Валера, и голос его прозвучал неожиданно бархатно и глубоко. – Я приду.
Митя шумно выдохнул, словно с его плеч свалилась тяжесть целого шагающего автоматона, но лейтенант тут же слегка прищурился, возвращая взгляду привычную строгость надзирателя.
– Но у меня есть условие, – добавил Валера, наклоняясь чуть ближе к ученому. – Взамен ты постараешься меньше сбегать. Ну, или в крайнем случае... сообщать мне. Чтобы я мог сопроводить тебя. Без паники, без служебных расследований и без риска, что тебя арестует гарнизонная комендатура. Договорились?
Теперь не только шея, но и аккуратные уши Мити вспыхнули ярким, маковым пламенем, просвечивая сквозь каштановые пряди. Осознание того, что лейтенант предлагает фактически стать его личным сообщником в мелких побегах, напрочь лишило ученого остатков научного хладнокровия.
– Постараюсь, – смущенно пробормотал Митя, отводя глаза и нервно теребя кончик своего нелепого шарфа, – но обещать не могу, хе-хе... Сам знаешь, вдохновение — штука капризная, по расписанию не приходит.
Он быстро вскинул взгляд, улыбнулся — открыто, с легким лукавым прищуром — и отпустил рукав шинели:
– Встречаемся в субботу. В одиннадцать часов дня. Мой адрес у тебя наверняка есть во всех твоих служебных папках.
– Есть, – подтвердил Валера, чувствуя, как место на рукаве, которого только что касались чужие пальцы, продолжает греть сквозь сукно. – В одиннадцать ноль-ноль. Не опаздывай в собственную квартиру, Митя.
– Ни за что на свете! – заверил тот и тут же схватил карандаш, с удвоенной энергией склоняясь над чертежом, чтобы скрыть счастливую и бестолковую улыбку, расползавшуюся по лицу.
Валера наконец сделал шаг назад.
Он развернулся и пошел к выходу из лаборатории. Походка его была все такой же размеренной и твердой, сапоги все так же гулко стучали по металлу, но внутри офицера бушевало настоящее лето. Ледяной воздух коридоров исследовательского комплекса больше не казался студеной тюрьмой, а завывание метели за витражными стеклами превратилось в негромкую, торжественную музыку.
До субботы оставалось ровно три дня. И лейтенант Валера впервые в жизни совершенно не представлял, как ему пережить это бесконечное, тягучее ожидание.