← Назад к обзору

Логово в Топях

Предел Наполнения

Утро в Топях родилось из тумана, густого и молочного, словно сама Брайт выдохнула его во сне. Он цеплялся за черные стволы деревьев, оседал влагой на мшистых крышах замка и просачивался сквозь щели в ставнях, неся с собой запах сырой земли и гниющей листвы. Но внутри, в покоях лорда Соболя, воздух был иным. Он был тяжелым, пропитанным ароматом нагретого дерева, пчелиного воска и чего-то невыразимо сладкого, телесного — запахом самой Брайт.

Она проснулась от ощущения, что тонет. Не в воде, а в собственном теле. Прошлой ночью Бьорн снова и снова подносил к ее губам кувшин с молоком, и она пила, послушная его тихому, рычащему приказу, пока не почувствовала, как последняя капля жидкости сделала ее существование невыносимым. Теперь же, лежа на спине среди мехов и подушек, она ощущала себя горой. Горой плоти, на вершине которой возвышался ее живот — огромный, отполированный до блеска натянутой кожей, твердый, как камень.

Брайт попробовала пошевелиться, согнуть ногу в колене, но движение отозвалось тугой, ноющей болью в пояснице и по всему периметру ее живота. Кожа не просто натянулась — она звенела от напряжения, как струна. Ей казалось, что если она сделает еще одно неверное движение, то просто треснет, разойдется по швам, и все ее нутро, все это сладкое, тяжелое содержимое выплеснется наружу, заливая меха и подушки.

– Бьорн… – выдохнула она, и ее голос прозвучал слабо, почти неслышно.

Он был уже на ногах. Сидел в кресле у догорающего камина, голый по пояс, и точил свой короткий боевой нож. Звук стали, скользящей по точильному камню, был единственным резким звуком в этой комнате, полной томной тишины. Он не обернулся, но Брайт знала, что он слышал. Он всегда ее слышал.

– Ты проснулась, моя куница, – его голос был низким и ровным, но в нем слышались нотки удовлетворения. – Я думал, ты будешь спать до полудня. Тебе нужен отдых. Ты так много выпила вчера.

– Я не могу дышать, – пожаловалась она, и в ее голосе зазвенели слезы. – Бьорн, мне кажется, я сейчас умру. Я слишком… полная.

Наконец он отложил нож и камень. Медленно поднялся и подошел к кровати. Его тень накрыла ее целиком. Он был огромен, его мускулистое тело, покрытое сетью старых шрамов, казалось высеченным из того же темного дуба, что и стены их дома. Он не сказал ни слова, лишь опустился на колени у края ложа и положил ладонь ей на живот.

Его рука была горячей, грубой от мозолей, и это прикосновение было подобно якорю в бушующем море ее ощущений. Он не погладил ее, а просто держал, взвешивая, оценивая.

– Ты стала еще тяжелее, – констатировал он с мрачным восторгом. – Я чувствую. Вчера здесь еще было место. Сегодня — нет. Ты достигла предела.

– Предел был вчера, – простонала Брайт, закрывая глаза. – Сегодня… сегодня это уже за гранью. Я чувствую, как молоко прибывает. Грудь горит. Она сейчас лопнет.

Ее сорочка, тонкая и влажная, действительно была тому доказательством. Два темных пятна расползлись за ночь, и даже сейчас, от малейшего душевного волнения, она чувствовала, как из сосков просачиваются капли, стекая по склонам грудей и впитываясь в ткань.

Бьорн наклонился ниже, его лицо оказалось в ложбинке между ее грудей. Он втянул носом воздух, как хищник, учуявший добычу.

– Пахнет слаще меда, – прорычал он. – Моя женщина… ты вся — молоко и жизнь. Ты — воплощение плодородия. Весь этот мир, вся эта гниль и смерть за стенами замка — ничто по сравнению с тем, что зреет в тебе.

Он осторожно, почти благоговейно, распахнул ее сорочку. Ее груди, огромные, с проступившей синевой венок, тяжело вывалились наружу. Они были так налиты, что казались ненастоящими, выточенными из слоновой коosti и расписанными тончайшей кистью. Соски были темными, почти черными, набухшими и влажными. Бьорн смотрел на них, не моргая, его зрачки расширились.

– Позволь мне помочь тебе, – прошептал он.

Он припал губами к одному соску и начал медленно, осторожно тянуть. Брайт выгнулась, издав протяжный стон, в котором смешались боль и облегчение. Горячее, сладкое молоко хлынуло ему в рот. Он пил, не отрываясь, пока не почувствовал, как грудь под его губами стала чуть мягче, а напряжение в ней спало. Затем он переключился на вторую, осушая и ее.

Когда он отстранился, его губы и подбородок блестели от молока. Он выглядел как дикий зверь, только что насытившийся у самого источника жизни.

– Лучше? – спросил он.

– Да, – выдохнула Брайт, чувствуя, как по телу разливается приятная слабость. – Но… ненадолго. Я чувствую, как она снова наливается.

– Хорошо, – кивнул он. – Так и должно быть. Ты должна быть полной. Всегда. До самого конца.

Он поднялся и вышел из комнаты, но почти сразу вернулся с тазом теплой воды и мягкой тканью. Это стало их утренним ритуалом. Он сам умывал ее, обтирал ее отяжелевшее, неповоротливое тело с такой нежностью и тщательностью, словно совершал священный обряд. Он омывал ее ноги, распухшие лодыжки, полные бедра, которые едва могли сомкнуться. Но больше всего времени он уделял ее животу.

Он водил влажной тканью по туго натянутой коже, по каждому изгибу, по темной полоске, ведущей вниз от пупка, который из ямочки превратился в тугой узелок.

– Ты вся светишься, – говорил он, и его голос вибрировал от сдерживаемого волнения. – Твоя кожа стала почти прозрачной. Я почти вижу его. Нашего сына. Он сильный. Он толкается, требует своего. Он хочет вырваться.

– Он разорвет меня, – прошептала Брайт, глядя в потолок.

– Он не посмеет, – ответил Бьорн. – Я не позволю.

Закончив омовение, он помог ей сесть. Это была целая операция. Он подложил под ее спину гору подушек, а затем осторожно, обхватив ее под руки, потянул на себя. Брайт кряхтела от натуги, ее лицо покраснело. Когда она наконец села, ее живот навис над коленями, огромный и властный. Она не видела собственных ног.

– Я хочу есть, – сказала она, тяжело дыша. Беременность превратила ее в средоточие самых первобытных желаний: пить, есть, спать и чувствовать себя в безопасности.

Бьорн принес ей поднос. Там была густая овсяная каша с медом и орехами, кусок жирного сыра и снова кувшин с молоком. Он кормил ее с ложки, как ребенка, и наблюдал, как она жадно глотает. Каждый съеденный кусок, каждый выпитый глоток, казалось, делал ее еще более полной, еще более монументальной.

– Ты ешь за двоих, – сказал он с усмешкой. – Нет. За троих. За себя, за него и за мою гордость.

Когда с завтраком было покончено, он помог ей встать и, поддерживая под локоть, повел к большому креслу у огня. Она двигалась медленно, переваливаясь с ноги на ногу, как утка. Каждый шаг отдавался тяжестью внизу живота. Она опустилась в кресло с громким вздохом облегчения, и ее тело тут же утонуло в мягких шкурах.

Бьорн снова опустился перед ней на колени. Долгое время он просто молчал, положив руки ей на колени и глядя на ее живот. Огонь в камине отбрасывал на полированную кожу живые, пляшущие блики. Внутри живота что-то перекатилось — медленно, мощно, словно огромное существо поворачивалось во сне.

– Он проснулся, – прошептал Бьорн.

Он протянул руки и осторожно, будто поднимая бесценную реликвию, обхватил ее живот снизу. Он приподнял его, принимая на себя всю его невероятную тяжесть. Брайт ахнула, почувствовав мгновенное облегчение в спине.

– Ох… Бьорн…

– Тише, – прошептал он, закрыв глаза. Его лицо выражало крайнюю степень сосредоточенности. Он взвешивал ее плод в своих руках. Он чувствовал его вес, его тепло, его жизнь. Его огромные ладони наемника, привыкшие к весу стали и золота, сейчас держали нечто несоизмеримо более ценное. Он слегка покачивал ее живот, словно баюкая.

– Такой тяжелый, – выдохнул он. – Такой полный. Я держу в руках будущее своего дома. Всю свою жизнь.

Он открыл глаза и посмотрел на нее. Его взгляд был темным, почти черным от страсти, но в глубине его плескалась безграничная нежность.

– Скоро лопнешь, жена, – сказал он тихо, почти ласково.

Эти слова ударили Брайт как гром. Она вздрогнула. Это не было угрозой или грубостью. В его голосе звучала констатация факта, смешанная с нетерпеливым ожиданием и обожанием. Он не боялся этого. Он ждал этого.

– Не говори так, – попросила она, и ее губы задрожали. – Мне страшно.

– Не бойся, – он прижался щекой к ее животу. Его щетина царапнула нежную кожу. – Это будет самое прекрасное зрелище на свете. Я мечтаю об этом каждую ночь.

– Мечтаешь о том, как я буду кричать от боли? – с горечью спросила она.

– Нет, – он поднял на нее взгляд. – Я мечтаю о моменте, когда предел будет достигнут. Когда твое тело, такое совершенное в своей полноте, больше не сможет сдерживать эту силу. Я представляю, как ты лежишь на подушках, вся дрожишь от натуги, кожа трещит, а из груди сочится молоко. Ты кричишь, что лопнешь, умоляешь меня помочь…

Он говорил тихо, почти гипнотически, и Брайт, против своей воли, слушала, затаив дыхание. Его фантазия была настолько яркой, что она сама начала ее видеть.

– …а я буду рядом, – продолжал Бьорн, его голос стал еще ниже. – Я буду держать тебя. Я сожму твои бедра своими руками, чтобы ты не разлетелась на куски. Я буду смотреть, как ты тужишься, как твое прекрасное тело борется, чтобы вытолкнуть наш плод. Я хочу услышать этот первый треск, когда воды хлынут из тебя, как прорвавшаяся плотина. Я хочу видеть, как вершина твоего живота искажается, когда он начнет свой путь. Я хочу быть там, когда ты наконец… лопнешь. Не от боли, Брайт. А от жизни. Как перезрелый плод, который наконец отдает миру свою сладость и семя.

Он замолчал. В комнате повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в камине. Брайт смотрела на него широко раскрытыми глазами. Ее страх никуда не делся, но к нему примешалось что-то еще — темное, пьянящее возбуждение. Он не видел в родах уродливый, кровавый процесс. Он видел в них апофеоз ее красоты, ее плодородия. Финальный акт творения, в котором она была богиней, а он — ее верховным жрецом.

– Ты… безумец, – прошептала она.

– Я твой безумец, – ответил он, целуя ее живот. – Я лорд этих Топей, и я хочу, чтобы земля эта видела, как рождается ее новый хозяин. Не в тишине и тайне, а в громе и славе.

Он медленно, с явной неохотой, опустил ее живот обратно ей на колени. Брайт снова ощутила всю его тяжесть, но теперь она была иной. Она была наполнена смыслом, который он в нее вложил.

Она провела рукой по своим волосам, откидывая их назад. Золотисто-рыжие пряди, герб ее дома Горящего Древа, казались тусклыми по сравнению с тем огнем, что горел сейчас в ее чреве.

– Мне душно, – сказала она. – Открой окно.

Бьорн подчинился. Он распахнул тяжелые деревянные ставни, и в комнату хлынул влажный, прохладный воздух болот. Он принес с собой крики каких-то птиц и далекий вой то ли волка, то ли одного из одичавших псов, что бродили по округе. Этот дикий, необузданный мир за стенами замка был полной противоположностью их теплому, уютному логову.

Брайт глубоко вдохнула. И в этот момент она почувствовала это.

Это было не похоже на шевеление ребенка. Это была не ноющая боль в спине. Это было что-то новое. Резкая, скручивающая волна, которая началась где-то в глубине ее матки и медленно, неумолимо поползла вверх, сжимая ее живот в каменный шар. Она замерла, вцепившись пальцами в подлокотники кресла. Дыхание перехватило.

Живот под ее руками стал твердым, как гранит. Казалось, он уменьшился в размерах, но напряжение внутри возросло стократно. Она смотрела на него, не в силах отвести взгляд, завороженная этой первобытной силой, что внезапно проснулась в ее теле.

– Бьорн, – просипела она.

Он обернулся мгновенно. Его звериное чутье уловило перемену в ее голосе. Он был у ее кресла в два шага.

– Что такое? – спросил он, его лицо стало серьезным, сосредоточенным.

– Я не знаю… – Брайт попыталась сделать вдох, но спазм не отпускал. – Оно… сжимается.

Он положил ладонь ей на живот. Его глаза расширились, когда он почувствовал под пальцами эту невероятную твердость. Волна медленно пошла на спад, напряжение отпустило так же внезапно, как и началось. Брайт обмякла, откинувшись на спинку кресла и жадно хватая ртом воздух.

– Это оно? – спросила она шепотом, глядя на него с надеждой и ужасом.

Бьорн ничего не ответил. Он смотрел на ее живот, на ее лицо, на ее дрожащие руки. Он ждал. И через несколько минут волна повторилась. Снова эта безжалостная, скручивающая сила, снова каменный живот, снова перехваченное дыхание.

Когда вторая схватка отступила, Брайт почувствовала, как по ее ногам потекло что-то теплое. Она испуганно вскрикнула и посмотрела вниз. Тонкая ткань ее домашнего платья между ног промокла, образуя темное пятно. Это было не похоже на молоко. Это было обильнее.

– Бьорн! – ее голос сорвался на крик. – Я… я лопаюсь!

Она в панике посмотрела на него, ожидая увидеть на его лице страх или растерянность. Но увидела совсем другое.

Его глаза горели диким, торжествующим огнем. Хищник, так долго выслеживавший свою добычу, наконец увидел ее. Игра в ожидание кончилась. Началась охота. На его губах появилась медленная, темная, почти безумная улыбка. Улыбка собственника, получающего свой самый желанный трофей.

Он наклонился к самому ее уху, и его горячее дыхание обожгло ей кожу.

– Да, – пророкотал он, и в его голосе вибрировала первобытная радость. – Пора, моя спелая ягода. Пора лопаться.