← Назад к обзору

Любовь

Осколки хрустального замка

Дом в Камакуре действительно существовал. Коко не солгал. Это было величественное здание из светлого дерева и панорамного стекла, стоявшее на самом утесе, так что по утрам шум прибоя заглушал даже собственные мысли. Казалось бы, идеальное убежище, золотая клетка, ставшая чуть просторнее и светлее. Но для Саи этот переезд стал не только спасением, но и новым испытанием.

Прошло три месяца после рождения Мизуки. Сая сидела на террасе, кутаясь в кашемировую шаль. Малышка спала в люльке рядом, а Харуто увлеченно строил замок из песка в специальной песочнице, которую Коко распорядился установить прямо на веранде, чтобы ребенок всегда был под присмотром матери.

Мир и покой. То, о чем она просила. Но Сая знала: за этот покой Коко платил двойную цену. Его отсутствие дома стало более затяжным, а когда он возвращался, от него пахло не только привычным парфюмом, но и едким запахом сигарет, который он раньше себе не позволял при ней.

Послышался шум подъезжающего автомобиля. Харуто мгновенно бросил лопатку и вскочил.

– Папа! – закричал он, собираясь бежать к дверям.

– Харуто, стой, – Сая мягко перехватила его за руку. – Дай папе войти. Он, наверное, очень устал.

Коко вошел на террасу медленно. Его вид был безупречен — черный костюм-тройка, идеально уложенные волосы, — но в глазах застыла такая свинцовая усталость, что Сае на мгновение стало трудно дышать. Он молча кивнул жене и позволил сыну обхватить свои колени.

– Ты привез мне ту машину? Которую обещал? – Харуто преданно заглядывал отцу в лицо.

Коконой натянуто улыбнулся и потрепал мальчика по волосам.

– Она в багажнике. Иди к Инуи-сану, он отдаст тебе коробку.

Когда мальчик убежал, на террасе воцарилась тишина, прерываемая только мерным сопением Мизуки. Коко подошел к краю ограждения, глядя на темнеющий океан.

– Ты сегодня бледнее обычного, – произнес он, не оборачиваясь. – Врачи говорили, что морской воздух должен пойти тебе на пользу. Ты пьешь витамины, которые я прислал?

– Пью, Коко, – Сая подошла к нему со спины, но не решилась коснуться. В такие моменты он казался ей натянутой струной, которая лопнет от любого неосторожного движения. – Просто ночи стали холоднее. И я... я скучаю.

– Скука — это роскошь, которую ты можешь себе позволить, – резко бросил он, и тут же поморщился, словно от зубной боли. – Прости. День был паршивый. Акции «Бонтена» в порту пытались перехватить какие-то идиоты из Киото. Пришлось объяснять им правила рынка.

Сая знала, что за словом «объяснять» скрываются горы трупов и реки крови. Она закрыла глаза, стараясь вытравить из воображения эти образы.

– Ты обещал, что здесь мы будем другими, – тихо напомнила она.

Коко резко развернулся. Его лицо исказилось.

– И мы другие! – Окликнул он, повысив голос. Мизуки в люльке вздрогнула и начала ворочаться. Коко тут же понизил тон до ядовитого шепота. – Ты живешь в лучшем доме префектуры. Твои дети в безопасности. Тебе не нужно думать о том, чем кормить их завтра и как оплатить счета. Что еще тебе нужно, Сая? Мое присутствие двадцать четыре часа в сутки? Я не могу торговать воздухом, чтобы обеспечить этот уровень жизни!

– Мне нужно, чтобы ты не смотрел на меня так, будто я — одна из твоих инвестиций, которая не приносит ожидаемой прибыли, – она почувствовала, как к горлу подкатывает комок. – Я люблю тебя, Хаджиме. Не твои деньги, не этот дом. Тебя. Но иногда мне кажется, что того человека, за которого я выходила замуж, больше не существует. Остался только калькулятор в дорогом костюме.

Коко сделал шаг к ней, его глаза опасно сузились. Он взял ее за подбородок — уже привычным, властным жестом, от которого у Саи по коже пробежали мурашки. Но на этот раз он не сжимал пальцы до боли. Он просто удерживал ее взгляд.

– Тот человек, за которого ты выходила, был слабаком, Сая. Он верил в сказки. А этот «калькулятор» держит на плаву целую империю, чтобы никто не посмел тронуть тебя и пальцем. Ты думаешь, почему Санзу не заходит в этот дом? Почему Майки не вызывает тебя на свои «собрания»? Потому что я выкупил твою свободу. И плачу за нее каждый божий день.

– Свободу? – Сая горько усмехнулась, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. – Коко, я не могу выйти за ворота без четырех охранников. Я не могу позвонить подруге, потому что все мои разговоры записываются. Это не свобода. Это золотая клетка. Очень красивая, очень дорогая, но клетка.

Коко отпустил ее и отошел к столу, где стоял графин с водой. Он налил себе стакан, но рука его едва заметно дрожала.

– Это необходимо для вашей безопасности. Мир снаружи... он не такой добрый, как ты привыкла думать.

– Мир снаружи такой, каким его делаете вы, – отрезала она. – Харуто спросил меня вчера, почему у папы на рубашке была красная краска. Что мне ему ответить? Что папа — художник?

Коко замер, не донеся стакан до губ. Он медленно поставил его обратно на стол. В тишине террасы звук соприкосновения стекла с деревом прозвучал как выстрел.

– Я сменю прачечную, – холодно произнес он. – Больше он ничего не увидит.

– Дело не в прачечной! – Сая подошла к нему и, преодолев страх, обхватила его руками со спины, прижавшись щекой к его лопаткам. – Пожалуйста, Хаджиме... Просто побудь со мной. Не как босс «Бонтена», не как финансист. Просто как мой муж.

Он стоял неподвижно несколько долгих секунд. Сая чувствовала, как под ее ладонями бешено колотится его сердце. Наконец, он тяжело вздохнул и накрыл ее руки своими. Его ладони были холодными, но хватка — отчаянной.

– Я разучился быть «просто мужем», Сая, – его голос звучал глухо и надломленно. – Внутри меня выжженная пустыня. Там только цифры, графики и приказы. Когда я смотрю на тебя и детей, мне становится страшно. Потому что вы — единственное, что может заставить меня проиграть. Моя единственная слабость.

– Любовь — это не слабость, – прошептала она, разворачивая его к себе.

Она увидела в его глазах то, что он так тщательно скрывал за маской безразличия: первобытный, парализующий ужас. Коконой Хаджиме, человек, ворочающий миллиардами, боялся потерять ее больше, чем саму жизнь. И этот страх заставлял его быть жестоким, заставлял контролировать каждый ее шаг, превращая их любовь в удушающий кокон.

Он наклонился и прижался губами к ее лбу. Это был долгий, почти благоговейный поцелуй.

– Сегодня я останусь, – сказал он. – Инуи присмотрит за делами. Давай... давай просто поужинаем вместе. Без телефонов.

Сая улыбнулась сквозь слезы. Это была маленькая победа, крошечный шаг к тому, чтобы вернуть его из бездны.

– Я приготовлю твой любимый мисо-суп, – она погладила его по щеке. – Идем в дом, Харуто уже заждался.

Ужин прошел в непривычной для этого дома атмосфере тепла. Коко действительно отложил телефон, хотя Сая видела, как он то и дело бросал на него мимолетные взгляды, когда устройство вибрировало от бесконечных сообщений. Харуто восторженно рассказывал о новой машине, а Мизуки, проснувшись, огласила комнату требовательным криком, требуя внимания.

Коко неловко взял дочь на руки. Он все еще боялся ее — этой хрупкости, этой абсолютной чистоты. Малышка схватила его за прядь волос и потянула, заставив его поморщиться.

– Она уже проявляет характер, – заметил он, и в его голосе проскользнула тень гордости. – Будет такой же упрямой, как ты.

– Или такой же целеустремленной, как ты, – ответила Сая, разливая чай.

На мгновение показалось, что все шрамы действительно затянулись. Что «Бонтен» остался где-то в другой реальности. Но идиллия была разрушена одним коротким звуком. Особый сигнал на телефоне Коко — тот, который означал высший приоритет.

Коко замер. Его лицо изменилось за доли секунды. Теплота исчезла, глаза снова превратились в две холодные щели. Он медленно взял телефон со стола.

– Я просил не беспокоить, если только не случится конец света, – произнес он в трубку, отойдя к окну.

Сая видела, как его спина каменеет. Он слушал долго, ничего не говоря, лишь один раз коротко бросил: «Понял. Буду через час».

– Коко? – Сая поставила чашку, чувствуя, как внутри все леденеет.

Он обернулся. От того человека, который только что качал на руках дочь, не осталось и следа. Перед ней снова стоял Хаджиме Коконой, казначей самой опасной группировки Японии.

– Мне нужно уехать, – сухо сказал он, поправляя галстук перед зеркалом. – Проблемы в порту обострились. Майки требует личного присутствия всех руководителей.

– Но ты обещал... Ты сказал, что останешься! – Сая вскочила, едва не опрокинув стул. – Хаджиме, это всего лишь один вечер! Неужели они не могут справиться без тебя?

– В этом бизнесе «всего лишь один вечер» может стоить нам жизни, – он подошел к ней и быстро, почти формально, поцеловал в щеку. – Не жди меня. Ложись спать.

– Ты опять уходишь туда, где кровь и смерть, – она схватила его за рукав пиджака. – Коко, остановись. Посмотри на нас! Нам не нужны эти миллионы, если тебя убьют или посадят! Давай уедем. Совсем. У тебя хватит денег, чтобы спрятать нас в любой точке мира.

Коконой аккуратно, но настойчиво высвободил свою руку. Его взгляд был направлен куда-то сквозь нее.

– От «Бонтена» не уходят, Сая. Из него только выносят ногами вперед. Я делаю это для того, чтобы нас никогда не пришлось выносить.

Он развернулся и вышел, не оглядываясь. Через минуту она услышала, как взревел мотор его спорткара, и звук быстро растаял в шуме прибоя.

Сая осталась стоять посреди столовой. На столе дымился недопитый чай, Харуто тихо играл в углу с новой машиной, а Мизуки снова уснула в своей колыбели. Тишина, которая еще полчаса назад казалась целебной, теперь давила на уши, как многотонная толща воды.

Она подошла к окну и прижала лоб к холодному стеклу. В отражении она увидела женщину в дорогом платье, в окружении роскоши, о которой миллионы могли только мечтать. Но в глазах этой женщины отражалась пустота.

Абьюз — это не всегда побои. Это не всегда крики и унижения. Иногда это золотая цепь, которую на тебя надевают с улыбкой и словами о любви. Это постоянное ожидание удара — не физического, а морального. Это жизнь на пороховой бочке, где фитиль держит человек, которого ты любишь больше жизни.

Сая знала, что Коко любит ее. В этом и была главная трагедия. Его любовь была разрушительной силой, которая сметала все на своем пути, включая ее собственную личность. Он защищал ее от мира, но кто защитит ее от него самого? От его холодности, от его вечного выбора в пользу власти и денег, от его неспособности просто быть рядом?

Она прошла в спальню и села на кровать. На тумбочке стояла их общая фотография, сделанная еще до того, как Коко стал одним из лидеров «Бонтена». На ней они оба улыбались — искренне, открыто. У него тогда еще не было этих жестких складок у рта, а в ее глазах не было этой вечной, затаенной печали.

– Мы хрупкие, Хаджиме, – прошептала она в пустоту комнаты. – Но даже самый крепкий хрусталь разбивается, если на него слишком долго давить.

Она легла на кровать, не раздеваясь, и закрыла глаза. Ей снился берег океана, но вместо песка под ногами были осколки бриллиантов, которые больно резали кожу, а волны были красными, как то пятно на рубашке Коко, которое он так обещал скрыть.

Где-то в Токио в это время Хаджиме Коконой входил в темный зал заседаний, где его ждали люди, не знающие жалости. Он снова надевал свою маску, снова превращался в расчетливого монстра. И только глубоко внутри, в самом потаенном уголке его ожесточившегося сердца, жила тихая мольба о том, чтобы, когда он вернется, свет в окнах дома в Камакуре все еще горел.

Он не понимал одного: свет может гореть долго, но масло в лампе рано или поздно заканчивается. И тогда наступает тьма, которую не разогнать никаким золотом мира.

Сая перевернулась на другой бок, прислушиваясь к дыханию детей в соседней комнате. Она будет бороться. За них, за него, за ту тень счастья, что еще осталась. Но с каждым таким уходом Коко, с каждой новой тайной, нить, связывающая их, становилась все тоньше.

Она знала: наступит день, когда она больше не сможет улыбаться ему в ответ. И этот день пугал ее больше, чем все угрозы «Бонтена» вместе взятые. Потому что это будет концом не только их истории, но и ее самой.

А пока... пока она просто ждала. Ждала звука мотора, шагов в коридоре и того момента, когда он снова посмотрит на нее — хотя бы на секунду — как на человека, а не как на самое ценное из своих приобретений.

Ночь в Камакуре была долгой, и море продолжало свой вечный, равнодушный спор с берегом, разбивая волны о скалы, как время разбивает человеческие надежды.