← Назад к обзору

Любовь Фернандеса

Шрамы на воде

Холодная вода бассейна, казалось, пропитала не только одежду Энцо, но и самый воздух вокруг них. Оливия рыдала — надрывно, до икоты, вцепляясь в мокрую футболку отца так сильно, что её крошечные костяшки побелели. Она дрожала всем телом, и этот мелкий озноб передавался Энцо, заставляя его сердце сжиматься от невыносимой боли и ярости.

– Тише, принцесса, папа здесь. Я тебя держу, – шептал он, тяжело дыша. Его голос дрожал, и он никак не мог согреть её, хотя прижимал к себе с такой силой, будто пытался срастись с ней кожей.

Ариана стояла рядом, её руки были протянуты к дочери, но пальцы замерли в нескольких сантиметрах от мокрого платьица Оливии. Она видела, как дочь отталкивает её ладонь, пряча лицо на плече Энцо. Это было физически больно — чувствовать себя чужой для собственного ребенка в момент катастрофы. Но сейчас страх за жизнь Ливи заглушал ревность.

– Энцо, ей нужно в тепло. Она вся ледяная, – голос Арианы был сухим и ломким, как осенний лист.

Фернандес наконец поднял глаза. В них не было привычной нежности, которую он хранил для Арианы. Там плескался первобытный гнев, направленный в сторону террасы.

Там, прижавшись к стене дома, стоял его сын. Мальчик выглядел напуганным, его лицо было бледным, а глаза расширенными от осознания того, что он только что совершил. Валентина, его мать, стояла чуть позади, закрыв рот рукой, не в силах пошевелиться от шока.

– В дом. Быстро, – бросил Энцо, обращаясь к Ариане, но не сводя глаз с сына.

Они вошли в гостиную, оставляя за собой мокрые следы. Энцо не позволил Ариане забрать девочку даже для того, чтобы переодеть её. Он сам стянул с Ливи намокшую одежду, завернул её в огромное махровое полотенце и сел у камина, продолжая укачивать. Малышка постепенно затихала, её всхлипы становились реже, но она всё еще судорожно вздыхала во сне, уткнувшись носом в шею отца.

Ариана принесла теплую пижаму и присела на край кресла. Тишина в комнате была такой густой, что её можно было резать ножом. Снаружи, на террасе, слышались приглушенные голоса — Валентина о чем-то спорила с сыном, слышался плач мальчика, но Энцо, казалось, оглох ко всему миру, кроме дыхания дочери.

– Он мог её убить, – наконец произнес Энцо. Его голос был неестественно спокойным, и это пугало Ариану больше, чем крик.

– Он ребенок, Энцо... Он не понимал, что делает, – попыталась сказать Ариана, хотя внутри неё всё кричало от ненависти к тому, кто посмел тронуть её дитя.

– Он всё понимал, – отрезал Энцо, резко повернув голову к ней. – Ты слышала, что он крикнул? «Папа любит только меня». Это не случайность. Это ненависть.

– Это ревность, – поправила она, чувствуя, как слезы снова подступают к глазам. – Та самая ревность, которой я боялась все девять месяцев. Я знала, что так будет. Я знала, что она будет для всех «лишней».

– Никогда не смей так говорить, – Энцо перехватил Оливию одной рукой, а другой сжал ладонь Арианы. – Она не лишняя. Она — часть меня. И если кто-то в этой семье не может этого принять, значит, это не моя семья.

В дверях появилась Валентина. Она выглядела постаревшей на десять лет за эти несколько минут. Её сын шёл за ней, прячась за её спиной, шмыгая носом.

– Энцо... – начала она тихим, умоляющим голосом. – Он хочет извиниться. Он просто испугался, он не хотел, чтобы так вышло...

Энцо медленно встал, не выпуская спящую Оливию из рук. Он выглядел как монумент — мокрый, грозный и абсолютно непреклонный.

– Увези их, Валентина, – произнес он холодно.

– Что? Но мы договаривались провести здесь выходные...

– Увези их сейчас же, – повторил он, повысив голос. – Я не хочу видеть его рядом со своей дочерью. Пока я не буду уверен, что она в безопасности в собственном доме, я не подпущу его к ней ни на шаг.

– Он твой сын! – вскрикнула Валентина, и в её голосе послышалась горечь. – Ты не можешь просто вычеркнуть его!

– А она — моя дочь! – рявкнул Энцо, и Оливия во сне вздрогнула. Он тут же смягчил тон, прижимая её крепче. – Она чуть не утонула на моих глазах. Если бы я не успел...

Он не договорил. Желваки заходили на его скулах. Валентина поняла, что спорить бесполезно. Она бросила быстрый, полный боли взгляд на Ариану, словно ища поддержки, но Ариана лишь отвела глаза. В этот момент в ней не было женской солидарности. В ней была только мать, которая видела смерть своего ребенка в паре секунд от себя.

Когда входная дверь захлопнулась и шум мотора стих вдали, Энцо опустился обратно в кресло. Его силы, казалось, иссякли.

– Ари, – позвал он тихо.

Она подошла и опустилась на пол у его ног, положив голову ему на колено.

– Я так боялась, – прошептала она. – Когда она ушла под воду... мне показалось, что моё сердце остановилось вместе с её дыханием.

– Я никогда не дам её в обиду, – он положил ладонь ей на затылок, перебирая пальцами волосы. – Никому. Даже собственному сыну. Я виноват перед ним, Ариана. Я не смог объяснить ему, что любви хватит на всех. Но я не позволю ему калечить нашу жизнь из-за моих ошибок.

– Ты действительно так любишь её? – Ариана подняла на него глаза, полные невысказанной боли. – Больше, чем тех детей?

Энцо вздохнул, глядя на спящую Ливи. Малышка смешно сморщила носик во сне, её маленькая ручка всё еще крепко держала край его футболки.

– Это другая любовь, Ари. С ними я был моложе, я был в погоне за карьерой, я часто отсутствовал. А с ней... С ней я прошел через твой страх, через твою боль. Я видел, как она боролась за жизнь еще до рождения, когда тебе было так плохо. Она — мой шанс исправить всё, что я разрушил тогда, когда выгнал тебя. Я люблю её не «больше», я люблю её так, будто она — моё искупление.

Ариана закрыла глаза, чувствуя, как ледяной ком в груди начинает таять. Но страх не ушел окончательно. Она знала, что этот инцидент оставит шрам на их семье. Оливия подрастет и спросит, почему брат смотрел на неё с такой злостью. Энцо будет разрываться между Лондоном и Буэнос-Айресом, пытаясь быть отцом для всех, но сегодня была проведена черта.

– Тебе нужно переодеться, – сказала она, поднимаясь. – Ты простудишься.

– Плевать, – бросил он, не отрывая взгляда от дочери.

– Энцо, пожалуйста. Иди в душ. Я подержу её.

Он колебался несколько секунд. Это было странное противостояние: он не хотел отпускать Ливи, а Оливия, даже во сне, чувствовала смену рук. Когда Ариана осторожно взяла её, девочка недовольно захныкала, ища привычное тепло и запах отца.

– Видишь? – с грустной улыбкой сказала Ариана. – Она твоя до кончиков пальцев. Она даже пахнет тобой.

Энцо наконец поднялся, его движения были тяжелыми.

– Я быстро. Не оставляй её одну. Ни на секунду.

Когда он ушел, Ариана села в кресло, прижимая к себе маленькое, теплое сокровище. Она смотрела на огонь в камине и думала о том, как хрупко их счастье. Она любила Энцо, любила его страсть, его преданность, но она видела в нем ту же тьму, которая когда-то заставила его оттолкнуть её. Сегодня эта тьма проявилась в его сыне.

Через полчаса Энцо вернулся, переодетый в сухую одежду, с влажными волосами. Он сел на ковер рядом с креслом и положил голову на подлокотник, глядя на своих девочек.

– Знаешь, о чем я думал в душе? – спросил он тихим, севшим голосом.

– О чем?

– О том, что врач в клинике была права. Она — принцесса. Но не потому, что я буду её баловать. А потому, что ради неё я готов сжечь весь мир, если потребуется. Даже если этим миром буду я сам.

– Не надо сжигать мир, Энцо, – Ариана протянула руку и коснулась его щеки. – Просто будь рядом. Нам больше ничего не нужно.

– Я никуда не уйду, – он перехватил её руку и поцеловал ладонь. – Больше никогда.

Ночь опустилась на Лондон, укрывая дом туманом. В тишине гостиной слышалось только потрескивание дров и ровное дыхание троих людей, чьи жизни были связаны узлом из любви, вины и крови. Ариана знала, что впереди их ждут трудные разговоры с Валентиной, слезы сына и, возможно, годы психотерапии. Но глядя на то, как Энцо бережно поправляет одеяльце на ножках Оливии, она впервые за долгое время поверила, что они справятся.

Потому что голос крови был силен, но голос любви, рожденной в муках и раскаянии, оказался громче.

– Завтра я позвоню тренеру, – вдруг сказал Энцо, уже закрывая глаза. – Возьму несколько дней отгула.

– Тебя оштрафуют, – слабо улыбнулась Ариана.

– Пусть, – он придвинулся ближе, кладя голову ей на колени, рядом с Оливией. – Сейчас есть вещи поважнее футбола. Например, убедиться, что моя дочь проснется и увидит, что папа всё еще здесь.

Ариана запустила пальцы в его волосы, чувствуя, как уходит напряжение. В эту ночь бассейн за окном казался просто ямой с водой, а не могилой для их будущего. Они выжили. И, возможно, это был первый день их настоящей, честной жизни, где не было места тайнам и страхам прошлого. Только они трое и долгий путь к прощению.