Любовь по осколкам
Шрам под кожей
Саша чувствовала себя так, словно её выпотрошили и бросили на обозрение всему миру. Неделя превратилась в сплошной кошмар, где каждый шорох в коридоре колледжа отдавался паникой в груди. Видео, которое сняли приспешники Евы, разлетелось по чатам мгновенно. Теперь на неё не просто смотрели свысока — над ней глумились открыто.
«Пыль». Это слово звенело в ушах, перекрывая шум воды в раковине, голоса братьев и даже скрип колес бабушкиного кресла.
Вечерний парк встретил её привычной прохладой и спасительной темнотой. Саша почти бежала к той самой дальней скамейке. Дома она держалась из последних сил: кормила Пашу ужином, помогала Ромке с аппликацией, переодевала бабушку, стараясь не встречаться с ней взглядом. Бабушка Ирина всё видела. Её мудрые, уставшие глаза замечали и припухшую щеку, которую Саша пыталась скрыть волосами, и дрожащие руки. Но Саша молчала. Она знала: если она заговорит, если признается, как ей невыносимо, плотина рухнет навсегда.
Добравшись до скамейки, она буквально рухнула на неё. Ноги не держали. Саша подтянула колени к подбородку, обхватила их руками и уткнулась лицом в джинсы. Первый всхлип был похож на стон раненого зверя.
– За что? – прошептала она в пустоту. – Почему именно я?
Она не слышала, как к парковке неподалеку подъехала машина. Не слышала хлопка двери. Весь её мир сузился до боли в груди и соленого привкуса на губах.
***
Глеб заглушил мотор и на мгновение замер, положив руки на руль. Неделя на стройке выдалась адской — сдача объекта, терки с поставщиками, ночные смены. Он почти не спал и совершенно выпал из жизни колледжа.
– Слышь, Глеб, ты это видел? – Валерка, сидевший на пассажирском сиденье, ткнул ему в лицо экран смартфона. – В чате колледжа вторая тысяча просмотров пошла.
Глеб нехотя взял телефон. Сначала он не понял, что происходит на мутной записи. Толпа, какой-то шум, смех. А потом он увидел знакомый силуэт. Двое парней из компании Евы крепко держали Сашу за плечи, не давая ей шевельнуться. Ева стояла напротив, её лицо исказила гримаса торжествующей злобы.
«Ты пыль, поняла?! Твоя бабка и твои сопляки — пыль! Как живется в нищете, а?» — визгливый голос Евы резал слух.
Глеб смотрел, как рука Евы взлетает и с хлестким звуком опускается на лицо Саши. Девушка не закричала. Она лишь дернулась, и её голова безвольно мотнулась в сторону. Видео длилось долго. Десять минут методичного, мерзкого унижения под улюлюканье толпы.
– Уроды, – глухо произнес Глеб, возвращая телефон.
Внутри него поднялась волна холодного, колючего гнева. Он знал Еву — она была пустой и жестокой, но это переходило все границы. А парни? Те, что держали девчонку? Глеб почувствовал тошноту.
– Ладно, бывай, – Валерка вылез из машины у своего дома, который примыкал к парку. – Завтра увидимся в колледже?
– Увидимся, – бросил Глеб, но сам не тронулся с места.
Он смотрел в сторону темных аллей. В голове всплыл образ Саши из прошлого раза: как она мгновенно стирала слезы ради братьев.
«Она снова там», – промелькнула мысль.
Глеб вышел из машины. Он не знал, зачем идет туда. Это было глупо, не в его стиле. Зачем ему проблемы какой-то первокурсницы, которую травит вся «элита» колледжа? Но ноги сами вели его по знакомой тропинке.
Он увидел её издалека. Маленький комок горя на старой скамейке. Она плакала так, что у Глеба сжались кулаки. Это не были слезы обиженной девочки, это был крик души, которая больше не могла нести свой груз.
Глеб решил зайти сзади. Он ступал мягко, по-боксерски, почти бесшумно. Когда он оказался совсем рядом, он просто обошел скамейку и сел на другой её край.
Саша вздрогнула так сильно, что едва не свалилась на землю. Она вскочила, отпрянув на несколько метров, судорожно вытирая лицо рукавами куртки.
– Я... я уже ухожу... извините, – пробормотала она, заикаясь. Её голос был сиплым от рыданий, глаза — красными и опухшими.
Глеб медленно потянул завязки и снял капюшон толстовки, подставляя лицо свету далекого фонаря.
– Сядь, Смирнова. Никуда ты не уходишь.
Саша замерла. Она узнала его. Глеб Волоков. Тот самый, которого боялись и обожали одновременно. Тот, кто разнимал их с Евой неделю назад.
– Ч-что? – она смотрела на него широко открытыми глазами, в которых плескался первобытный страх. – Ты... ты тоже пришел посмеяться? Или видео снять?
Глеб поморщился, как от зубной боли.
– Я похож на идиота с камерой? Сядь, говорю.
Саша не шевелилась. Она судорожно оглядывалась по сторонам, ища подвох. Ей казалось, что сейчас из кустов выскочит Ева с телефоном, и всё начнется сначала.
– Я не раз замечал, как ты тут сидишь, – голос Глеба звучал непривычно спокойно, без тени его обычного сарказма. – Плачешь в темноте, а потом приходят твои мелкие, и ты за секунду превращаешься в «железную леди». Как тебе это удается, а?
Саша медленно опустила голову. Слова Глеба попали в самую цель. Значит, он видел. Видел её слабость, видел её позор, видел её жизнь. От безысходности и усталости у неё подкосились ноги, и она, словно в тумане, опустилась обратно на край лавки, подальше от него.
– Зачем тебе это? – тихо спросила она, глядя в землю. – Тебе же плевать. Всем плевать.
– Мне было плевать, – честно ответил Глеб, глядя перед собой. – До сегодняшнего дня. Я видел видео, Саш.
Она сжалась, словно от удара.
– Теперь вся Москва его видела, – горько усмехнулась она, и новые слезы покатились по щекам. – Они думают, что я пыль. И, наверное, они правы.
– Не говори чушь, – отрезал Глеб.
– А что мне говорить?! – Саша вдруг взорвалась. Она повернулась к нему, и Глеб увидел на её лице столько боли, сколько не видел за все свои двадцать лет. – Я с пятнадцати лет одна! Родители погибли, понимаешь? В один миг! Братьям было год и пять лет. Я училась менять подгузники и варить кашу, когда мои сверстницы ходили на свидания. Потом бабушка... она была моей единственной опорой, а теперь я её опора. Я таскаю это кресло, я считаю каждую копейку, я... я просто не могу больше!
Она снова зарыдала, закрыв лицо руками. Слова лились потоком, который невозможно было остановить.
– Я так устала быть сильной. Я так люблю их... бабушку, Ромку, Пашу. Они — всё, что у меня есть. Но мне так не хватает мамы. И папы. Мне просто хочется, чтобы кто-то сказал, что всё будет хорошо. А в колледже... они смеются над моими вещами. Над тем, что от меня пахнет лекарствами, а не дорогими духами. Ева... она не знает, что такое терять. Она не знает, каково это — просыпаться ночью от страха, что бабушке станет хуже, а у тебя нет денег на врача.
Глеб слушал её, и внутри него что-то с треском ломалось. Он привык к миру, где всё покупается и продается, где сила измеряется кулаками, а успех — маркой машины. Перед ним сидела девчонка, которая была в тысячу раз сильнее любого из его окружения. Она не просто выживала — она несла на своих хрупких плечах три чужие жизни, не требуя ничего взамен.
Он вспомнил свою работу на стройке, как он злился на отца за то, что тот заставил его «пахать». Каким же мелким и ничтожным это казалось сейчас по сравнению с её ежедневным подвигом.
Саша рыдала навзрыд, её плечи содрогались. Глеб, не раздумывая, придвинулся ближе. Он не умел утешать, не знал правильных слов. Он просто протянул руку и притянул её к себе, утыкая её голову в свое плечо.
Саша сначала напряглась, попыталась отстраниться, но тепло его куртки и надежность этих широких плеч подействовали на неё гипнотически. Она вцепилась пальцами в его толстовку и зарыдала еще громче, выплескивая всю ту черноту, что копилась годами.
– Ну всё, всё... – Глеб неловко погладил её по густым, спутанным волосам. – Тише.
Он чувствовал, как его футболка намокает от её слез, но ему было всё равно. В этот момент в парке не было «короля колледжа» и «нищебродки». Были просто двое людей, столкнувшихся с реальностью, которая оказалась слишком тяжелой для одного.
Через десять минут Саша начала успокаиваться. Всхлипы стали реже. Она осознала, в каком положении находится, и осторожно отстранилась, пряча лицо.
– Извини, – прошептала она, шмыгая носом. – Я испачкала твою куртку.
Глеб усмехнулся, глядя на мокрое пятно на плече.
– Ерунда. У меня их много.
Он посмотрел на неё — растрепанную, с красным лицом, но какую-то удивительно настоящую.
– Дурочка ты, Сашка, – негромко произнес он. – Почему молчала? Почему не дала сдачи так, чтобы они за версту обходили?
– Директор сказал, что вышвырнет меня, если будет еще хоть одна драка, – она горько вздохнула. – А мне нужен диплом. Мне нужно кормить семью. Я не могу рисковать.
Глеб кивнул. Он понимал эту логику, но его нутро требовало справедливости.
– Слушай меня внимательно, – он взял её за подбородок, заставляя посмотреть в глаза. – Завтра ты придешь в колледж. И никто, слышишь, никто больше не посмеет открыть рот в твою сторону.
– Глеб, не надо... – испугалась она. – Станет только хуже.
– Хуже уже было сегодня, – отрезал он. – Дальше будет по-другому.
Он встал со скамейки и протянул ей руку.
– Пошли. Я провожу тебя до дома. Уже поздно, а твои ниндзя, наверное, заждались.
Саша посмотрела на его ладонь — широкую, с мозолями от работы и шрамами на костяшках от бокса. Она медленно вложила свою маленькую ладошку в его руку.
– Почему ты это делаешь? – спросила она, когда они пошли по темной аллее.
Глеб помолчал, слушая хруст гравия под ногами.
– Наверное, потому что мне надоело смотреть, как ломают тех, кто стоит больше, чем вся эта стая гиен, вместе взятая.
Они шли к выходу из парка, и Саша впервые за долгое время чувствовала, что её стеклянный купол больше не нужен. Потому что рядом шел кто-то, кто не побоялся увидеть её настоящую. И этот кто-то был готов стать её новой, гораздо более прочной защитой.
У самого края парка Саша остановилась.
– Глеб?
– М?
– Спасибо. За то, что не снял видео.
Он посмотрел на неё, и в его глазах промелькнуло что-то теплое, чего он сам от себя не ожидал.
– Иди уже, Смирнова. Завтра в восемь у входа. Не опаздывай.
Саша кивнула и побежала к своему подъезду, где в окнах горел теплый свет. Глеб долго стоял и смотрел ей вслед, закуривая сигарету. Завтра колледж ждало большое потрясение. И он лично позаботится о том, чтобы Ева и её свита выучили новый урок: пыль может превратиться в бетон, если у неё есть надежная опора.