← Назад к обзору

Любовь сильнее предрассудков и ненависти

Свет в отражении клинка

Утро в доме Евграфовых началось с гулкого топота детских ног и запаха свежего хлеба, который Сира пекла с рассветом. Тосио проснулся от того, что Саян, его старший, осторожно трогал его за щеку. Мальчик смотрел на отца с обожанием, в его голубых глазах, так странно и красиво сочетавшихся с иссиня-черными кудрями, светилось любопытство.

– Папа, а почему дядя Флегонт говорит, что у тебя «лицо как у девчонки», если ты такой большой? – прошептал ребенок, прижимаясь к мягкому боку отца.

Тосио вздохнул, ощущая привычный укол смущения. Он приподнялся на локтях, и тяжелое одеяло сползло, обнажая его полные плечи и округлую грудь. В свои двадцать восемь он действительно сохранил пугающую молодость черт; даже второй подбородок, мягко ложившийся на шею, не добавлял ему возраста, а лишь делал похожим на перекормленного, изнеженного юношу из знатной семьи.

– Дядя Флегонт ценит остроту, Саян, – тихо ответил Тосио, поглаживая сына по голове. – Остроту сабли, остроту взгляда. А я... я весь круглый. В его мире это слабость.

– Но ты же сильный! Я видел, как ты мешки с мукой таскал, – возмутился мальчик.

Тосио улыбнулся, и эта улыбка, яркая и чистая, на мгновение стерла тень печали с его лица. Он знал, что его тело — это результат не лени, а долгого пути от края могилы к жизни. Лекарства, которыми его выхаживала Сира после ранений, неподвижность в госпитальных палатах и, наконец, тихая домашняя жизнь превратили его из костлявого, изломанного военнопленного в статного, налитого плотью мужчину. При росте в сто семьдесят девять сантиметров его вес был значительным, и живот, ставший заметным еще в двадцать четыре года, теперь гордо выступал вперед, натягивая ткань любой рубашки.

В столовой уже кипели страсти. Приезд Анатолия Колмогорова подействовал на домочадцев как очищающая гроза. Анатолий, сам будучи мужчиной внушительных достоинств и обладателем такого же добротного живота, как у Тосио, сидел во главе стола рядом с Флегонтом.

– Ну что, Флегонт, всё воюешь с ветряными мельницами? – Анатолий гулко рассмеялся, отламывая кусок пирога. Его форма сидела на нем плотно, подчеркивая мощную, располневшую с годами фигуру. – Гляжу я на твоего зятя и радуюсь. Славный парень. А ты его гнобишь за то, что он на человека похож, а не на сушеную воблу?

Флегонт скривился, его тонкие губы сжались в узкую линию. Он был на восемнадцать лет старше Тосио, но его талия оставалась такой же тонкой, как в юности. Он гордился своей худобой, считая её признаком воинской дисциплины.

– Дело не в весе, Толя, – процедил Флегонт, не глядя на друга. – Дело в породе. Посмотри на него: щеки круглые, взгляд мягкий. Черкеску наденет — смех один, как на кукле лопается. Мужчина должен быть как клинок, а не как подушка.

– Клинок, говоришь? – Анатолий прищурился. – А помнишь сорок пятый? Маньчжурию? Когда меня, «подушку», ты из болота тащил? Я тогда весил поболе, чем сейчас. Что-то ты не смеялся, когда я тебя своим телом от осколков прикрыл. Мой вес тогда нам обоим жизнь спас, Флегонт. Пуля в жире вязнет лучше, чем в жилах.

Берснак Байсултанов, сидевший чуть поодаль, кивнул, подтверждая слова Колмогорова. Его собственное лицо, более теплое и открытое, чем у Флегонта, выражало спокойную поддержку.

– Флегонт, ты зря к нему цепляешься, – подал голос Берснак. – Тосио работает больше многих. То, что он выглядит иначе... так и мы не все из одного теста слеплены. Я в сорок пятом видел японского лейтенанта. Совсем мальчишка, худой, как щепка. Сидел над убитым товарищем, выл, как раненый зверь. В глазах — чернота. А у Тосио в глазах свет. Разве это не важнее того, сколько дюймов у него в талии?

В этот момент в столовую вошел сам Тосио. На нем была простая русская рубаха, которая едва скрывала объемы его тела. Он чувствовал на себе взгляды — презрительный от Шовхала, холодный от Адама-Мусы и колючий от Эрдена Баатарова.

Эрден, муж Евы, был человеком огромным. Его полнота была иной — тяжелой, скалистой, пугающей. Он навис над столом, и его темно-зеленые глаза недобро блеснули.

– Вот он, наш «артист», – Эрден усмехнулся, и в этой усмешке было столько яда, что Тосио невольно замедлил шаг. – Скажи-ка мне, Сайто, как ты собираешься сегодня в поле ехать? Или опять за пианино спрячешься? У нас в станице таких «красавцев» бабы только на ярмарках разглядывают, как диковинку.

Тосио остановился, его пальцы — длинные, тонкие, пальцы музыканта — невольно сжались в кулаки. Он чувствовал, как краска заливает его полные щеки.

– Я поеду туда, где буду полезен, Эрден, – тихо, но твердо ответил он. – И если мой труд кажется тебе недостаточным, я готов делать больше.

– Больше? – Эрден встал, и его массивная фигура заслонила свет из окна. Он подошел к Тосио вплотную. – Ты на Сиру посмотри. Она — казачка. Ей нужен муж, на которого можно опереться, а ты... ты как девичья мечта о принце. Слишком гладкий, слишком мягкий. У тебя даже мозолей нет, небось?

– Зато у него есть сердце, которое не превратилось в камень, – раздался резкий голос Евы.

Старшая сестра Сиры, хрупкая и бледная, как фарфоровая статуэтка, подошла к мужу и положила руку ему на лоб, словно проверяя, нет ли у него лихорадки.

– Эрден, прекрати. Ты ревнуешь даже к воздуху, которым он дышит. Тосио — прекрасный муж, и Сира счастлива с ним так, как ты и представить не можешь. А что до красоты... – она повернулась к Тосио и тепло улыбнулась ему. – Ты очень красив, Тосио. Твоя полнота тебе идет, она делает тебя похожим на тех юношей с древних свитков, о которых ты рассказывал. Не слушай их.

Тосио почувствовал, как к горлу подступил ком. Ева была единственной, кроме Сиры, кто видел в нем не только «врага» или «обузу», но и человека.

– Спасибо, Ева-сан, – прошептал он.

Но Флегонт не унимался. Присутствие Анатолия, который так открыто принял Тосио, задевало его за живое.

– Анатолий, ты просто не понимаешь, – Флегонт ударил ладонью по столу. – Он — японец! Ты помнишь лагерь? Помнишь, как они на нас смотрели? А теперь он сидит здесь, ест наш хлеб, и мои племянники называют его отцом. И ладно бы он был воином... так нет же, «пианист»!

– А ты спроси своего сына, Флегонт, – Салек, младший брат Адама-Мусы, поднял голову. Старик, потерявший шестерых сыновей, смотрел на племянника с бесконечной усталостью. – Спроси Церена, что он думает.

Церен, который был ровесником Тосио и его молчаливым защитником, поднялся с места. Он был азиатской копией своего отца, но в его чертах сквозила иная, более глубокая мудрость.

– Отец, – голос Церена был спокойным, но в нем чувствовалась сталь. – Ты ненавидишь в нем то, что пытаешься скрыть в себе. Ты боишься признать, что мир изменился. Тосио прошел через ад, который мы с тобой видели, но он не сломался. Он нашел в себе силы любить и созидать. А ты? Ты только и можешь, что мерить его талию и попрекать происхождением.

Флегонт вскочил, его лицо побелело.

– Ты не смеешь так со мной говорить! Твоя мать...

– Моя мать была наполовину японкой, – отрезал Церен, и в комнате воцарилась такая тишина, что было слышно, как тикают старые часы в углу. – Ты всю жизнь лгал мне, называя её буряткой. Но я знаю правду. И если ты ненавидишь Тосио за его кровь, значит, ты ненавидишь и меня. И ту женщину, которую, как ты говоришь, любил больше жизни.

Флегонт пошатнулся, словно от физического удара. Он схватил сына за плечи, его пальцы судорожно впились в ткань гимнастерки.

– Замолчи! – прохрипел он. – Это другое... Она была... она была моей!

– А Тосио — муж Сиры, – подала голос сама Сира, входя в комнату. Она подошла к мужу, обняла его за пояс, прижимаясь к его большому, теплому животу. – И он наш. Флегонт, посмотри на него. Он не враг. Он — отец твоих племянников. Он человек, который рисует веера для Айше и играет на скрипке, когда у тебя болит старая рана.

Анатолий Колмогоров поднялся, его массивная фигура заполнила пространство. Он подошел к Флегонту и тяжело положил руку ему на плечо.

– Хватит, друг. Мы стареем. Наша злоба — это старый окоп, который давно засыпало снегом. Посмотри на парня. Он же светится. И да, он располнел, как и я, как и Эрден. Это значит, что в этом доме есть мир.

Эрден Баатаров, все еще стоявший рядом с Тосио, вдруг хмыкнул. Его гнев, казалось, немного утих, сменившись странным, неохотным уважением. Он оглядел Тосио еще раз — его пухлые, но упругие щеки, его второй подбородок, его мягкие, аристократичные руки.

– Ладно, – буркнул Эрден. – Красивый, черт... Для японца — даже слишком. Но в седло я тебя сегодня все равно загоню, Сайто. Посмотрим, как твоя «красота» выдержит десять верст галопом.

Тосио улыбнулся. Теперь это была улыбка уверенного в себе мужчины.

– Я готов, Эрден-сан. Только чур, не жаловаться, если мой конь придет первым.

Вечером того же дня, когда сумерки опустились на город, Тосио сидел на веранде. Рядом с ним устроился Салек. Старик мастерил что-то из дерева, его пальцы двигались уверенно и плавно.

– Знаешь, Тосио, – тихо сказал Салек, не поднимая глаз. – Когда я делал для тебя то кото... я думал о своих сыновьях. Они ведь тоже могли бы быть такими, как ты. Красивыми, сильными, добрыми. Я долго ненавидел твой народ. Каждую ночь видел те горы трупов под Благовещенском. Но потом я понял: ненависть — это яд, который ты пьешь сам, надеясь, что умрет твой враг.

Тосио молчал, слушая стрекот цикад.

– Ты не виноват в том, что было до тебя, – продолжал Салек. – И в том, что ты изменился... что стал полным... в этом тоже нет вины. Ты просто расцвел. Как дерево, которое наконец-то пересадили в хорошую почву. Твоя Сира — она твоя земля.

– Я часто стесняюсь, дедушка Салек, – признался Тосио, опуская взгляд на свои полные бедра. – Мне кажется, что я выгляжу нелепо рядом с ними всеми. Такими поджарыми, такими суровыми.

– Глупости, – Салек отложил резец. – Ты выглядишь как человек, который познал покой. А это самая большая редкость в наше время. Твои щеки, твой живот — это не лишний вес, парень. Это твоя броня против прошлого.

В дверях появилась Айше, семнадцатилетняя дочь Флегонта. Она была удивительно похожа на отца — та же гордая осанка, те же черные волосы, но взгляд был теплым и лучистым. Она подбежала к Тосио и порывисто обняла его за шею.

– Дядя Тосио! А папа сказал, что ты сегодня проскакал лучше Эрдена! Он, конечно, ворчал, но я видела, как он улыбался в усы.

Тосио рассмеялся, чувствуя, как тепло разливается по телу. Он подхватил девушку на руки, легко, несмотря на свою грузность, и закружил её.

– Твой папа просто не привык проигрывать «пианистам», Айше, – весело ответил он.

В этот момент на веранду вышел Флегонт. Он остановился, глядя на эту сцену. Его взгляд встретился со взглядом Тосио. В нем больше не было той ледяной ненависти, лишь глубокая, затаенная грусть и тень понимания.

– Сайто! – окликнул он.

Тосио поставил Айше на пол и выпрямился, невольно поправив рубаху на животе.

– Да, Флегонт-сан?

– Завтра... завтра приедет Анатолий с сыновьями. Будем резать барана. Поможешь мне? – Флегонт на мгновение замялся. – И... после ужина... сыграй что-нибудь. На скрипке. Анатолий просил.

Тосио кивнул, чувствуя, как внутри что-то дрогнуло. Это не было прощением, но это было началом признания.

Позже, в тишине их спальни, Сира расчесывала свои длинные волосы. Тосио сидел на краю кровати, глядя на свое отражение в зеркале шкафа. Его живот мягко перекатывался, когда он дышал, лицо казалось совсем юным в свете лампы.

– Сира, – позвал он.

Она обернулась, её глаза светились любовью.

– Да, мой милый?

– Сегодня Церен сказал... про свою мать. И Флегонт... он позвал меня помогать.

Сира подошла к нему, опустилась на колени и положила голову ему на колени, обнимая его полные бедра.

– Я знала, что этот день придет, Тосио. Твоя доброта — она как вода, которая точит даже самый твердый камень.

– Но я все равно такой огромный, Сира, – он нежно коснулся её щеки. – Как ты можешь любить это тело?

Сира поднялась и прижалась к нему, её руки скользнули под его рубашку, ощущая тепло и мягкость его кожи. Она поцеловала его в ложбинку между подбородками, в его круглую щеку, в его полные губы.

– Я люблю каждую твою линию, Тосио. Твой живот — это мой уют. Твои плечи — моя защита. Ты мой мальчик, мой герой, мой муж. И если кто-то в этом доме еще не видит твоей красоты, то это их беда, а не твоя.

Тосио обнял её, чувствуя себя наконец-то на своем месте. Его полнота, его происхождение, его музыка — все это сплелось в одну удивительную историю спасения. И в эту ночь, слушая шум ветра за окном, он впервые за много лет заснул без страха, зная, что завтрашний день принесет ему не только новые испытания, но и новые победы жизни над тенями прошлого.