Любовь в унисон
Кровавый шелк
В комнате повисла тяжелая, почти осязаемая тишина. Она была совсем не похожа на ту уютную тишину, о которой Пелагея мечтала после съемок. Это была тишина после катастрофы, когда пыль еще не осела, а звон в ушах мешает осознать масштаб разрушений. Дима продолжал прижимать ее к себе, и она чувствовала, как его грудная клетка ходит ходуном. Его кожа была влажной от пота, а дыхание — все еще рваным и горячим.
Пелагея закрыла глаза, стараясь не смотреть на простыни. Яркий контраст алого на белом казался ей чем-то нереальным, театральным, словно это были декорации к какой-то трагедии, а не их собственная спальня. Боль внутри была тупой, пульсирующей, напоминающей о том, как далеко они зашли в своем стремлении уничтожить друг друга в этой страсти.
– Поля, посмотри на меня, – прохрипел Дима, слегка отстраняясь, чтобы заглянуть ей в лицо.
Его глаза, обычно такие ясные и пронзительные, сейчас были полны смятения и какой-то дикой, загнанной нежности. Он осторожно убрал прилипшую прядь волос с ее лба. Его рука все еще слегка дрожала.
– Тебе очень больно? – Его голос сорвался на шепот. – Я... я вызову врача, если нужно.
Пелагея слабо покачала головой, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. Она не знала, чего в ней сейчас больше — физического дискомфорта или эмоционального шока.
– Не надо врача, Дима, – ответила она, и собственный голос показался ей чужим, надтреснутым. – Просто помоги мне дойти до ванной.
Он тут же подорвался, словно только и ждал команды к действию. Осторожно, будто она была сделана из тончайшего хрусталя, который мог рассыпаться в прах от любого неверного движения, Дима подхватил ее на руки. Пелагея невольно вцепилась в его плечи, и ее пальцы наткнулись на глубокие царапины, которые она сама оставила на его спине. Вид этой поврежденной кожи вызвал у нее странный укол вины и одновременного торжества.
В ванной комнате свет ударил по глазам, заставляя зажмуриться. Дима аккуратно опустил ее на край мраморной ванны и включил воду. Шум льющейся струи немного разбавил гнетущую атмосферу.
– Я сам, – сказал он, когда она попыталась взять губку.
– Дима, я справлюсь... – начала было она, но он перебил ее, опустившись на колени.
– Пожалуйста, – в этом коротком слове было столько мольбы, что она замолчала.
Он обмывал ее тело с такой тщательностью и благоговением, словно совершал какой-то священный обряд очищения. Вода окрашивалась в розовый, стекая в слив, и с каждым мгновением Пелагее становилось физически легче, хотя в душе все еще бушевал шторм. Дима не поднимал глаз, сосредоточившись на своих движениях. Его пальцы, которые еще десять минут назад действовали с грубой, почти животной силой, теперь едва касались ее кожи.
– Почему мы такие? – вдруг спросила она, глядя на макушку его головы.
Дима замер. Он медленно поднял взгляд, и в его глазах она увидела отражение собственной боли.
– Потому что мы не умеем наполовину, Поля. Ты же знаешь. У нас либо тишина, либо взрыв. Середины не существует.
– Но этот взрыв... он нас когда-нибудь убьет, – она горько усмехнулась, чувствуя, как по щеке скатывается одинокая слеза.
Дима поднялся, выключил воду и, взяв большое пушистое полотенце, бережно обернул ее. Он прижал ее к себе прямо так, мокрую и дрожащую, и уткнулся носом в ее плечо.
– Значит, такова наша судьба, – прошептал он. – Сгорать дотла, чтобы потом снова собирать друг друга по кусочкам.
Когда они вернулись в спальню, Дима уже успел сменить простыни, пока она оставалась в ванной. Он уложил ее в постель, укрыл одеялом до самого подбородка и сел рядом, не выпуская ее ладонь из своей.
– Ты ненавидишь меня сейчас? – спросил он внезапно.
Пелагея внимательно посмотрела на него. В тусклом свете ночника его лицо казалось резким, полным теней. Она вспомнила те моменты в креслах наставников, их бесконечные споры, взгляды, которые они бросали друг на друга, когда камеры были выключены. Вспомнила, как его голос заставлял ее забывать сценарий, и как его присутствие всегда ощущалось кожей.
– Нет, Дима. Я не могу тебя ненавидеть. Это пугает меня больше всего. Я должна была бы прогнать тебя, но я хочу, чтобы ты остался.
Он облегченно выдохнул и прилег рядом, поверх одеяла.
– Я никуда не уйду. Никогда. Даже если ты сама начнешь меня гнать.
– Ты был слишком груб, – она перевела дыхание, вспоминая ту вспышку боли. – Ты словно хотел... присвоить меня. Не просто заняться сексом, а выжечь на мне свое имя.
Дима перевернулся на бок, подпирая голову рукой. Его взгляд стал тяжелым.
– Так и есть. Каждый раз, когда я вижу тебя на сцене, когда вижу, как на тебя смотрят другие мужчины, я схожу с ума. Мне мало просто быть рядом. Мне нужно, чтобы ты чувствовала меня в каждой клетке. Даже если это больно.
– Это одержимость, Дима. Это не любовь в привычном понимании.
– А разве у нас когда-нибудь было что-то «в привычном понимании»? – он дотянулся до ее лица и нежно провел большим пальцем по нижней губе. – Мы с тобой — два безумца, которые нашли друг друга в этом фальшивом мире. И если цена нашего союза — эта кровь и эти крики, я готов платить.
Пелагея молчала, обдумывая его слова. В глубине души она понимала, что он прав. Их связь была деструктивной, болезненной, но она была самой настоящей вещью в ее жизни. Без этого надрыва, без этой грани, на которой они постоянно балансировали, всё остальное казалось пресным и бессмысленным.
– Пообещай мне одну вещь, – сказала она, притягивая его руку к своим губам.
– Всё, что угодно.
– В следующий раз... просто будь чуть осторожнее. Я не хочу, чтобы мы разрушили то, что еще не успели построить.
Дима горько улыбнулся и придвинулся ближе, обнимая ее через одеяло.
– Я постараюсь, Поля. Клянусь, я буду стараться. Но не обещаю, что у меня получится сдержать этого зверя, когда ты так на меня смотришь.
Они лежали в темноте, слушая дыхание друг друга. Город за окном продолжал жить своей жизнью, шуметь машинами и сиять огнями, но здесь, в этой комнате, время остановилось. Запах секса и железистый аромат крови постепенно выветривались, сменяясь привычным запахом их парфюма, но память о случившемся уже навсегда впечаталась в память.
Пелагея почувствовала, как сон начинает одолевать ее. Напряжение последних часов уходило, оставляя после себя лишь бесконечную усталость.
– Дима? – позвала она уже почти в полусне.
– Да?
– Мы ведь завтра снова будем делать вид, что ничего не произошло? Снова будем улыбаться в камеры и шутить?
Дима помолчал, перебирая ее волосы.
– Да. Мы будем лучшими актерами в мире. Но мы оба будем знать правду.
– Какую правду?
– Что под этим платьем и под этим пиджаком — мы принадлежим друг другу до последнего вздоха. И никакие камеры этого не изменят.
Пелагея улыбнулась, закрывая глаза. Боль внутри почти утихла, оставив лишь легкое напоминание о том, что она жива, что она чувствует, и что рядом с ней человек, который готов разрушить мир ради одного ее вздоха — даже если этот вздох будет стоном боли.
Утро ворвалось в комнату ярким солнечным светом, безжалостно обнажая беспорядок. Дима проснулся первым. Он долго смотрел на спящую Пелагею, которая в утренних лучах казалась святой, если бы не синяки на плечах, которые уже начали проступать.
Он встал, стараясь не разбудить ее, и подошел к окну. Вчерашнее безумие казалось сном, если бы не пятна на простынях, которые он уже успел убрать, и не ссадины на его собственной спине. Он чувствовал себя одновременно опустошенным и наполненным до краев.
– Ты уже уходишь? – раздался сонный голос с кровати.
Дима обернулся. Пелагея приподнялась на локтях, одеяло соскользнуло, обнажая ее грудь, на которой все еще были видны следы его зубов.
– Нет, – ответил он, возвращаясь к кровати. – Я просто думал о том, что нам нужно заказать завтрак. И о том, что я никогда не смогу от тебя уйти.
– Дима, посмотри на меня, – она протянула к нему руки.
Он сел на край постели, и она обняла его за шею, прижимаясь всем телом.
– Мы сумасшедшие, – прошептала она ему в ухо.
– Самые счастливые сумасшедшие в этом городе, – ответил он, закрывая глаза и вдыхая запах ее волос.
В этот момент, несмотря на кровь, боль и страх, они оба знали, что это только начало. Их личный финал был еще далеко, и дорога к нему обещала быть такой же неистовой, как и эта ночь. Они были связаны не просто контрактами или общим делом, а чем-то гораздо более темным и глубоким — страстью, которая не знала границ и не признавала правил. И в этой битве не было победителей, были только двое, готовых сгореть вместе.